Анастасия Заворотнюк написала автобиографию, которую озаглавила «Я — Настя!», где откровенно рассказала о своих мужчинах, рождении детей и настоящей любви.

Погибнешь, красотка, в день свадьбы своей
«Да, я от природы кокетка — а что я могу с собой поделать? Многие лишенные этого чисто женского дара, между прочим, часами репетируют кокетство перед зеркалом. Для мужчин, наверное, кокетство — достаточный повод для немедленного интима. Но для меня был абсолютной загадкой мой так называемый и очень сомнительный успех у сильного пола. Да, время от времени ко мне в гости наведывались страждущие. И тогда я знакомила их со своей бабушкой. А бабушке-то поговорить ой как охота! Она и рада: чай, печенье, беседа. И вот тут уже им — героям-любовникам — приходилось быть веселыми, улыбчивыми, разговорчивыми и приветливыми. Больше одного чаепития в компании моей бабушки, насколько я помню, никто не выдерживал. Видимо, далеко идущих планов не было ни у одного из них.
Да и я тогда всерьез не задумывалась о личной жизни. Были, конечно, некие романтические всплески в моей биографии, но без мысли о чем-то более серьезном. Я была занята работой, работой и еще раз работой. А тут еще эта мысль, вбитая в голову с детства: если к двадцати пяти годам еще не замужем, значит, все — знак качества во лбу начинает тускнеть. <…> Я решила, что мне нужно срочно остепениться, то есть — выйти замуж. <…> И вот, как мне тогда опять же показалось, я встретила такого человека. Он просто идеально подходил под задуманный мной образ: он был очень серьезный, он был немцем, и я ничего не понимала в его бизнесе. К тому же он осыпал меня вниманием и комплиментами, относился ко мне как к королеве и буквально носил на руках. Если бы я тогда знала, как ненадолго хватит его пыла… Но дураки учатся на своих ошибках —
я решилась на этот шаг. <…> Напомню — тогда мне был двадцать один год. Ни особого ума, ни житейской мудрости, ни какого бы то ни было опыта у меня тогда не было. <…> Его звали Олаф, и пишу я об этом «мужчине» лишь потому, что сделанного не вернешь, слов из песни не выкинешь, и если уж человек засел за свою автобиографию, вычеркивать из нее главы своей жизни было бы по меньшей мере нечестно с моей стороны.
Мы познакомились на вечеринке в «Табакерке» — на праздновании дня рождения Володи Машкова. В тот вечер там собралась такая модная тусовка — куда деваться. Олаф, который сидел напротив меня, тихо сказал:
— Ты королева…
Правда, состояние «ты — королева» его долго не беспокоило. В жизни я же совсем другой человек — корону не ношу. Вот он и отвык. Я бы даже сказала — привыкнуть не успел.
От брака с Олафом у меня остались, кроме неприятных воспоминаний, одни тапки — да, когда я уходила от него, я символично забрала только свои домашние тапочки, чтобы он не подумал, что я могу вернуться, чтобы он это четко усвоил. Поэтому ни в каких меркантильных интересах меня обвинить нельзя. Ни квартиры, ни машины, ничего такого особенного от этого брака, вопреки слухам, мне не привалило. Зато моя репутация в театре дала серьезную трещину — про наш с Олафом брак говорили как про мезальянс: мол, вышла актриса за богатенького, продалась. <…> В то время сам Олег Павлович Табаков ездил на «жигулях», а я подруливала на иномарке. Это было не очень тактично с моей стороны, но тогда я об этом не думала. По глупости и простоте душевной я не останавливалась на достигнутом и продолжала поражать воображение коллег еще и своими новыми нарядами — у меня появились меха, много хорошей обуви…
И началось у меня параллельное существование. Олаф жил своей жизнью, я — своей. Он много ходил по казино, клубам, тусовался изо всех сил. А у меня сил на это все не хватало — только на работу. С утра репетиция — как же я могу пойти «в ночное»? <…>
Знаменательным началом неудачной жизни стала наша трагическая свадьба. А было все так. Я в течение какого-то времени упрямо сопротивлялась своей интуиции, посылавшей мне отчаянные сигналы. Я гнала дурные мысли прочь. В результате к дню нашей свадьбы я довела себя почти до стресса, что, проснувшись рано утром в день моего «брака», встала перед зеркалом и впервые в жизни выплеснула из себя такую долю нецензурщины, которая там, видимо, копилась всю жизнь. Мою и моих предков. Просто трехэтажный мат. Тошно мне было на душе — прямо кошки скреблись. Но я почему-то и на это не обратила внимания. То есть я каким-то местом понимала, что совершаю страшную ошибку, что надо все бросить и убегать сломя голову куда-то подальше от этого человека и от этой идиотской ситуации, но не могла. <…> Как порядочная девушка я должна была довести начатое до логического завершения. И чуть не довела — спасло чудо.
В общем, я надела черную шляпу и поехала во Дворец бракосочетания. Я была вся в темном — брючный вечерний туалет, похожий на змеиную кожу. Бррр. И вот, в таком виде — в змеиной коже и в черной шляпе — я вышла замуж. Три-та-тушки-три-та-та. Вышла вобла за кита…
Самое странное — ко мне за три дня до свадьбы привязалась занудная песенка. «Мост длинный, чугунный… На тысячу верст… Погибнешь, красотка, в день свадьбы своей…» Ну, в общем — «цыганка гадала, за ручку брала». И ведь смешно. И страшно одновременно. И крутится она у меня в голове, эта песня, и никак не отстает — только сильнее раскручивается.
Мы не планировали отмечать свадьбу. Расписались — и ладно. <…> И когда мне позвонила моя подруга Аня и пригласила нас с моим новоиспеченным мужем отмечать наше семейное торжество в загородный ресторан, мы с радостью приняли ее предложение. Приехали, выпили, закусили. Как положено. А когда отправились назад в Москву, мужчины — Олаф и бой-френд Ани, как в дурном триллере, стали гоняться друг с другом на машинах по шоссе.
И вдруг нам навстречу вылетел автомобиль. Мы стали уходить в сторону и въехали, не успев затормозить, под такой высокий грузовик — который возит солдат. Въехали так, что по идее мы все должны были остаться без голов. Чудом уцелели. Огромный капот машины был весь смят, стекла вылетели. Единственное, что я успела сделать, — накрыть лицо шляпой. Когда мы «летели», я почувствовала, что уже ничего нельзя сделать — все, конец. «Погибнешь, красотка, в день свадьбы своей», — громко и страшно ухнуло в ушах. <…> Веселая получилась свадьба — машина всмятку. Молодые в синяках и ссадинах, дивный летний вечер в ГАИ… Сказка просто. Но самое удивительное происходило в этот момент у меня дома. Примерно за полчаса до аварии моя бабушка вдруг куда-то засобиралась.
— Валя, я пойду в церковь — Настеньке плохо.
Стоит и плачет. Моя мама ее успокаивает:
— Ну что ты, у нее же сейчас свадьба, у нее все замечательно, она же замуж вышла! Сама так хотела… И сейчас поехала отмечать.
А бабушка говорит:
— Ей плохо. Я пойду помолюсь за нее.
И пошла. Я думаю, что в тот день она нам жизнь спасла. <…>
А вот папа на моем бракосочетании не присутствовал. Ни на первом, ни на втором. Ему не нравились мои избранники. <…> Он все время про всех говорил только «козел» или «подметки твоей не достоин»…

Врачи сказали, что у меня никогда не будет детей
Семейная жизнь в первом браке, как я уже говорила, была недолгой. Олаф уехал в Германию, а я осталась здесь. Проблема нашего параллельного существования перестала меня волновать. С мужем мы практически не виделись, да и семьей себя не считали. Но вместо семейного счастья, со мной стали происходить неприятности. <…>
Однажды меня остановили гаишники. Ну, все, думаю, попалась. И приготовилась разыграть целую драму с забытыми документами. Но служителей автоинспекции не волновали мои права — их волновал техпаспорт автомобиля. «Машина ворованная», — заявляют мне гаишники. Я чуть не падаю в обморок — даже играть не пришлось. Стыдно сказать — я бросила автомобиль и в полной панике сбежала, ведь он был оформлен не на меня.
Дальше — больше. Звонят мне по телефону: «Где Олаф? Когда вернет деньги?» И весь наш клан Заворотнюк замер в тихом ужасе от возможных последствий — мы никогда в жизни не ввязывались ни во что подобное, а тут мой муженек устроил нам все эти тридцать три удовольствия и был таков. Я поехала к мужу разбираться, но так ничего и не добилась — он действительно повесил на меня свои долги и был таков.
Пришлось возвращаться в Москву. Было католическое Рождество. Какое-то новое дыхание жизни, праздник, светлый, радостный день. А я в полном «загрузе» — с утра репетиция в Табакерке, вечером — свадьба подруги в клубе Театра им. Маяковского. В перерыве между делами я устроила легкий шопинг, накупила подарков и так увлеклась, что вижу: безнадежно опаздываю. Решила ловить такси. Остановился частник. Красивый блондин, вежливый и дружелюбный. Мы познакомились и стали болтать о том о сем. «Вот, — говорю, — кольцо у меня обручальное — такое неудобное, за все цепляется. Я его редко ношу — но сегодня такой случай, друзья празднуют свадьбу, нельзя было снять кольцо в такой день». Дима ответил, что у него тоже есть семья, дочке четыре с половиной года, а вот обручальное кольцо он не носит. <…>
Встретились два человека, едут по дороге, вереница фар превращается в гирлянду иллюминаций, и вдруг внезапно понимаешь — так ведь это и есть твоя новая жизнь, и все эти приготовления к новому году — они для тебя и для этого человека. И незачем расставаться.
Мне захотелось пригласить Диму Стрюкова на спектакль. С женой, естественно, — у меня в мыслях не было разрушать семью. Но Дима пришел один. А после спектакля из «Табакерки» мы вышли вместе…
В Диме я сразу увидела сильного и решительного человека. Он излучал такую мощь, такое обаяние! Устоять? Это было не в моих силах. Наши отношения развивались с невероятной скоростью — между нами возникла цепная химическая реакция и не позволяла нам расстаться.
А ведь я тогда была женщиной с «проблемами по наследству» от первого мужа. В этих делах я вообще ничего не понимала, просто ни в зуб ногой, а время было лихое, страшное — 1994-й год, каждый день газеты писали о кровавых разборках, убийствах и жестоких расправах за гораздо меньшие суммы, чем те, которые фигурировали в долгах моего немецкого мужа. И вот, я доверилась Диме. Все разборки он взял на себя. И это был очень благородный поступок с его стороны. В то время у него был свой автосервис. Он никогда не был особенно богат, но знал этот мир, бизнес 1990-х, и умел «решать вопросы». <…>
На развод с моим немецким мужем ушло чуть ли не больше времени, чем длился наш брак. В ту зиму я сильно заболела. Работала просто на износ, репетировала с утра до вечера. И так измотала себя, что когда пришла к врачу, чтобы мне выписали какое-нибудь лекарство от синдрома постоянной усталости, меня тут же госпитализировали с каким-то страшным диагнозом.
Неделю я пролежала под капельницей. Врачи меня запугали: сказали, что мой организм настолько ослаб, что у меня не может быть детей. Я была потрясена: всегда считала себя здоровым человеком и всегда знала, что обязательно нарожаю кучу детишек. Мы с Димой на тот момент знали друг друга что-то около месяца, и вдруг — такое. Дима проявил себя как настоящий рыцарь. Я была придавлена осознанием того, что у меня никогда не будет детей. Совместное горе сближает.
Пробыла я в постельном режиме что-то около трех месяцев, и вдруг… Я беременна! На первом месяце! Все-таки постельный режим — вещь.
Это было такое счастье, что и передать словами невозможно. Я ждала ребенка, и это было самое главное в моей жизни.
Второй свадьбы «не было». А что вы хотите: деревенский ЗАГС, невеста — беременная, на 7-м месяце, опять же в черном, с ужасным токсикозом…
Наверное, гормоны взяли свое — в голове была какая-то каша. И когда меня спросили: «Фамилию менять будете?», я зачем-то ответила: «Буду!»
Стала я по паспорту Стрюковой — ну надо же! Чуть не забыли обменяться кольцами и поцеловаться. Быстрей, быстрей.
И вот, мы с Димой стали строить наше семейное гнездышко — дом в подмосковной деревне Малаховке. Землю оформили в собственность за пару дней до того, как мы расписались. <…>
Дочка, слава Богу, родилась в браке. Все сразу изменилось — весь мир, все мое существо.
Я превратилась в счастливую мамашку, и это был такой приятный период в моей жизни! Весь смысл моей жизни был в Анечке. <…> Правда, с работой все складывалось не так гладко: когда я вернулась из декретного отпуска в театр, думала, выгонят. <…> Меня поддержала актриса Марина Зудина — жена Табакова. Своим дружеским отношением она прикрыла меня от невзгод театральной жизни, защитила от возможности быть уволенной. <…>
Конечно, Диме это все не нравилось. <…> Он не признавал моей работы. Однажды даже прозвучало: «Ты же там чужая! Не москвичка! У тебя никого нет, кроме меня! Ты им — никто!» Интересно, а что же тогда делать всем остальным артистам? Женя Миронов тоже провинциал. Как и ко мне, к нему из провинции переехала вся семья. Но он почему-то свой. А я — нет. Я — чужая. Я понимала, что Димины заявления беспочвенны, но мне нечем было крыть — моя карьера действительно летела в тартарары. Дела шли все хуже и хуже. <…>
В общем, с Димой у нас не складывалось, и я понимала, что рано или поздно уйду. Мы разные люди, живем по-разному, думаем по-разному, дышим разным воздухом. И ничего с этим не поделаешь. <…> Но расстаться с Димой было сложно: он, конечно, ревновал, но он же любил, и я к нему была очень привязана. Недаром говорят — привычка — вторая натура. Я не представляла, как мне дальше с ним жить, но так же плохо рисовалась мне моя жизнь без него. Все-таки, помимо того, что мы были супругами, мы еще были и родителями. <…> Я чисто психологически не могла заставить себя разрубить этот узел. Мне было страшно. Я была «не готова», как парашютист, который перед самым первым своим прыжком вдруг понял, что он никакой не десантник… <…> Дима переживал очень тяжелый период своей жизни: у него умирала мама. Тяжело, после долгой болезни. Диме была необходима поддержка, и я не могла разорвать наши отношения в этот страшный для него период. Я не понимала, как можно уйти от человека при таких обстоятельствах, и я решила подождать до тех пор, пока он не оправится от потери. Димина мама умерла. А на девятый день после ее смерти я узнала, что у меня будет второй ребенок.
Второй ребенок и развод? Понятия взаимоисключающие. Я растерялась. Аборт для меня невозможен — я никогда на такое не решусь. Такие грехи замаливаются десятилетиями, но дело даже не в этом. Я на такое не способна. Ведь ребенок — это такое благословение для семьи, такой дар, такая надежда… <…> Конечно, тяжесть ситуации никуда не делась — было очень непросто. Сложно осознавать, что под финальные аккорды твоего романа с некогда любимым человеком ты получаешь второго ребенка. Ты его еще не видишь, только носишь под сердцем, еще не знаешь, что это такое — держать его на руках, но уже прокручиваешь в уме весь этот снежный ком проблем, который только и делает, что растет. Как? Почему? Зачем? Ни одна нормальная женщина на это не решится!
И Дима меня удивил. Раньше он и слышать не хотел о втором ребенке. Абсолютно. Говорил: для меня дети — не главное, главное — чтобы ты была рядом. А дети у него есть — дочка от первого брака и наша Анечка. Точки над i вроде как расставлены, все поля галочками отмечены. И вдруг, совершенно неожиданно, он переменился. «Пусть будет второй ребенок!» И я осталась жить в Малаховке.

Ему ничего не стоило нажать на курок
Именно там, в Малаховке, я впервые в жизни пережила настоящий, животный, не придуманный страх. Времена были страшные, убийство было чем-то настолько обыденным, что, казалось, уже никого не трогает. Жизнь человека не имела никакой ценности.
Наш дом привлек к себе внимание бандитов. Стрюков ни о чем плохом не думал — беда могла случиться с кем-то там, но не с ним. И вот, средь бела дня нас ограбили.
В то утро Диме позвонил приятель — у него сломалась машина. Как это обычно бывало, Дима поехал его выручать. А я осталась дома, в Малаховке. Дима долго не возвращался. Наконец раздался стук в дверь. Я открыла и увидела на пороге в кровь избитого мужа. Руки и ноги у него были связаны, а за спиной стояло пять человек в масках и с пистолетами. Молодые мужики, бойцы, с виду лет по тридцать. Диму бросили на пол лицом вниз и приставили пистолет к голове. Я испугалась, но сразу собралась — видимо, инстинкт самосохранения не дал мне впасть в истерику. Мгновенно включилась внутренняя дисциплина — ведь рядом была Аня, маленький ребенок, ей было всего четыре года. И бабушка тогда жила с нами в Малаховке. Нас троих отвели в мою комнату, посадили на кровать и приставили охрану — здоровенного парня. Он молча меня разглядывал, и взгляд у него был такой отстраненный, глаза под маской — холодные. И еще постоянно перекладывал пистолет из одной руки в другую. Я тогда почувствовала, насколько ему безразличны наши жизни. Он смотрел на меня, как смотрят на неодушевленные предметы. Ему ничего не стоило нажать на курок. <…> Твои мучения никого не тронут, и вообще — твоя смерть станет лишь незначительным эпизодом в жизни твоего убийцы. Это чудовищно.
В какой-то момент где-то в глубине дома раздался выстрел. Стреляли, чтобы напугать. Но у меня в этот момент все рухнуло — я на одну секунду решила, что Диму убили. Но, слава Богу, налетчики забрали деньги и ушли, обобрав Стрюкова до нитки. Видимо, знали, что у нас нет охраны. Так уж сложилось — Дима был неосмотрителен. Ему было жалко тратить деньги на охрану. Хотел жить как богатый человек, а главных вещей не понимал. О безопасности нашей не задумывался, и даже это ограбление его ничему не научило. Охраны так и не появилось.
Да что там охрана, если у нас даже звонок в доме не работал? Не было даже «тревожной кнопки». А уж о видеонаблюдении и речи не шло. Не каждая беременная женщина с крохотным ребенком на руках согласилась бы жить за городом без охраны. В доме, где есть сейф, в котором муж хранит все деньги своей фирмы. <…>
Мой отъезд в Америку был продиктован многими обстоятельствами в моей жизни. Это была и неудавшаяся актерская карьера, которая начиналась «за здравие», а растянулась в такой «упокой», что просто руки опускались. Это были и тяжелые отношения в семье, которые после бандитского нападения на наш дом только ухудшились. Это была и общая картина мира, которая рисовалась в нашей, к сожалению, еще такой «совковой» действительности. Мне часто становилось просто страшно — без особых, наверное, причин, хотя… Разве страх за жизнь — это не причина? Нас чуть не убили, и я, беременная, хотела только одного — уехать отсюда подальше. <…>
Даже Дима не стал меня останавливать и спокойно согласился меня отпустить — он понимал, что если я не уеду, то наш брак имеет все шансы рухнуть быстрее, чем карточный домик на ветру. Единственное его «но» — он ни в какую не хотел отпускать со мной нашу дочь. Да, конечно, мне было бы тяжело одной с ребенком и с животом, но, мне кажется, Дима прекрасно понимал, что, отпусти он нас в Америку в полном составе, я могла бы просто не вернуться. Наша дочь стала гарантом того, что я обязательно вернусь.

Я, как кошка, шла на запах своего ребенка
<…> У меня появился Майки. Майки! Майки — это Солнце моей жизни. Аня — Смысл, а Майки — Солнце. Таким образом они распределены в моем сердце. И насколько сын для меня много значит, я поняла сразу же, в первую секунду его жизни. Это было такое острое, пронзительное чувство. Похожее на те чувства, которые переполняют тебя, когда ты любуешься морским рассветом в каком-то живописном уголке земного шара. С появлением Майки на белый свет мир вокруг в одно мгновение переменил краски, ослепительно засиял! Мне ведь очень хотелось, чтобы у меня родился сын.
И вот, в солнечном Лос-Анджелесе, все, чего мне хотелось в этой жизни, все, о чем только можно было мечтать, сбылось: теперь у меня есть и дочь, и сын! Я была так счастлива, что не описать словами. И это необычайно яркое ощущение от знакомства с Майки осталось со мной навсегда.
Я рожала в прекрасной клинике, где не испытала ни боли, ни неудобства, ни каких бы то ни было унижений. Ничто не омрачало моей радости — ко мне пришла моя подруга, американка. Я рожала, она сидела рядом, и я требовала:
— Всем шампанского!
Я травила анекдоты, шутила, пела. Медсестры говорили: «Там рожает эта сумасшедшая русская балерина». Они называли меня балериной, потому что я была стройная, худенькая. <…>
Майки все время был со мной. Каждые полтора часа он просыпался и начинал хныкать. Его надо было накормить, помыть, укачать. Все сама. А после родов, надо сказать, это было довольно утомительно. Мне захотелось немного отдохнуть. Я же сутки напролет качала его — Майки очень плохо спал. И, кстати, продолжалось это лет до трех-четырех. Майки мог спать либо в обнимку, либо держась за руку — он очень «тактильный» мальчик. И вот, на рассвете, очень рано, наверное, часа в четыре утра, пришла патронажная сестра. Она разбудила меня — а я только забылась коротким сном минут на двадцать, наверное. В общем, только мне удалось задремать, она мне говорит:
— Видишь, у меня на кармане халата красная метка? Только я имею право взять твоего ребенка сейчас. Ему сделают прививки, возьмут кровь на анализ. Потом он немножечко позагорает в солярии. А ты пока отдохни, поспи. У тебя есть около часа времени. А потом я принесу тебе его обратно.
Пока она все это говорила, я постепенно просыпалась. Она произнесла весь этот монолог, взяла Майки и ушла. А я осталась одна.
Прошло две минуты. Три. Я ворочаюсь, не могу заснуть. И наконец понимаю, что я не могу без сына. Мне плохо, потому что его нет рядом. Физически плохо. Невыносимо. Ну, делать нечего — я начинаю с собой переговоры. «Ничего, ничего, Настя, скоро тебе его принесут. Сейчас ты можешь устроиться поудобнее, закрыть глазки и поспать. Ты же хотела отдохнуть? Ну вот и спи, спи… Ну хорошо! Не можешь спать — тогда просто полежи». И тут я поняла, что не могу даже лежать. И тогда я встала. У меня была капельница на каталке, и вот я, в больничном халате с завязками сзади и с этой капельницей, пошла искать своего ребенка. Мне было очень неловко — ведь я же знала, что его забрала медсестра для процедур.
Но я ничего не могла с собой поделать — вся моя женская природа сигнализировала о том, что у меня отняли детеныша. И это чувство гнало меня на его поиски. Я вышла в коридор, как будто я хочу просто побродить. Медсестры ко мне подходили и спрашивали: «Что вам нужно?» А я понимала, что они наблюдают за мной, но мне было все равно. Сначала я сделала вид, что просто хожу, хочу размяться. Потом я уже почти не могла скрывать, что просто иду на запах, как кошка, — ищу своего ребенка. У меня текли слезы по щекам, мне уже было все равно.
Я изо всех сил боролась с мыслью: «А вдруг ему не закроют глазки в солярии?» Потом меня стала терзать мысль: «А вдруг его куда-то отнесли и там перепутали?!» и «А вдруг его не вернут?!». Я сходила с ума. Но все-таки я нашла его. Обойдя все коридоры, я нашла дверь, за которой услышала его плач. Сначала я стояла у этой двери, потом поняла — не могу с собой бороться, хочу туда войти. И начала дергать ручку. Закрыто. Мне не открыли! Тогда я села под дверью и стала рыдать. Там плачет мой сын, а я не могу ему помочь. Что с ним делают?
Так я и рыдала, пока ко мне не подошла медсестра — пожилая мексиканка. Она очень ласково и уверенно сказала мне:
— Твой сын здесь, не волнуйся. Ты же знаешь — детки часто плачут.
Она говорила и говорила со мной.
— Послушай, тебе надо принять душ. Пойдем. Видишь — вот дверь, где твой ребенок. А напротив есть душевая. Хочешь, мы оставим дверь открытой, чтобы ты слышала голос своего ребенка? И ты сразу увидишь, как сестра его вынесет. Тут никого нет, не волнуйся. Никто не пройдет мимо, не увидит тебя. Давай, я включу теплую воду. Хорошо? Надо помыть твои красивые волосы. У меня есть отличный шампунь, я тебе его принесу. Он бесподобно действует.
Медсестра говорила очень медленно, она прекрасно понимала, что «удовольствие» надо растягивать, пока мой ребенок на процедурах. Она медленно расстилала в душе полотенце, чтобы я не поскользнулась. Так же медленно она развязывала мне тесемки на халате. Аккуратно помогала мне его снять. Поливала меня водой. И все время комментировала свои действия — медленно, с расстановкой, убаюкивающей интонацией, но при этом очень уверенно, словно она внушала мне все это. Я же в свою очередь была ей очень благодарна. Я понимала, зачем она так делает, зачем успокаивает меня. В тот момент мне была просто необходима такая помощь. Какая мудрая женщина, знала ведь, что просто объяснить мне сейчас, что делают с моим сыном, и не пустить меня к нему могло бы обернуться катастрофой.
Когда мне наконец вернули Майки, я поклялась: «Господи, я на две минуты его не оставлю!»
Больше Майки у меня не забирали. И через два дня я, абсолютно счастливая, покинула госпиталь. Я вынесла Майки в маленькой автомобильной люлечке и больше не выпускала из рук вообще. Это мое счастье. Моя жизнь. Мое все.

Аня просила: не убивайте мою маму!
<…> И вот, я привезла Майки в Москву. Когда мы оказались все вместе, я просто растаяла. Самый счастливый момент в течение дня наступал, когда мы ложились спать. С одной стороны ко мне прижималась Анечка, а с другой — Майки. Вот так мы втроем засыпали, так и просыпались. Правда, Ане приходилось тяжело, потому что Майки продолжал плохо спать. Очень долго сон давался ему с большим трудом. Иногда он боялся темноты, но постепенно стал отходить. К сожалению, вскоре его страхи вернулись. Ведь мы все втроем пережили очередной вооруженный налет.
Второе ограбление произошло там же, в Малаховке. Но на этот раз все было значительно хуже. Бандиты вломились без масок, с открытыми лицами. В руках у каждого было по ножу, и когда они появились, я поняла, что нас точно зарежут. Я находилась дома одна, с двумя детьми. Димы не было. По-прежнему не было никакой охраны. Позже выяснилось, что нас сдала няня.
Не наша любимая Татьяна Петровна, с которой мы живем душа в душу, нет. А другая, практически случайная. Дело в том, что Татьяна Петровна уехала на время к дочери. И мы взяли помощницу — девушку, которую нам посоветовали наши малаховские соседи. Когда нам потом рассказали, что она продала нас за пару тысяч долларов, я не могла в это поверить. <…>
Я отдала все. Все, что было в доме: деньги, драгоценности. И снова не могла позволить себе никакой истерики. Рядом дети, надо держаться. Бандит держал нож у моей сонной артерии. Я металась по дому и думала: «Сейчас они заберут все это, а потом? Что потом?» Мы втроем. Одиннадцать часов утра. Помощи ждать не от кого. Страх невероятный. Животный. И себя уже не жалко, в сознании бьется только одна мысль: дети! Как они будут жить после того, как у них на глазах зарежут их мать? Они увидят мою кровь, мою боль и смерть? Но моя Анечка повела себя потрясающе! Она не переставала говорить, она просила:
— Только не трогайте мою маму! Не убивайте мою маму!
Она вымаливала у них сочувствие.
Дети сидели на моей кровати, прижавшись друг к другу. Рядом с ними тоже стояли налетчики с ножами. А я бегала и собирала вещи, деньги.
На следующий день после ограб¬ления мы уехали из Малаховки. Я больше не могла там оставаться и ждать, когда нас придут грабить в третий раз. С этим домом было связано слишком много нехороших воспоминаний.
Меня приютила приятельница-англичанка. Мы уехали в Можженку и жили в гостевом домике. Не слишком шиковали, я бы даже сказала, наоборот, — хлебнули тогда сполна, средств к существованию было в обрез, машина отобрана. Дима тогда мне заявил:
— Ты же отдала все деньги! Вот и живи, как хочешь!
Он разозлился на меня. А что мне оставалось делать? Погибать? Умереть, но не отдать? Нет, я все-таки предпочитаю голодную жизнь сытой смерти. <…>
Дима иногда заезжал на полчаса, привозил продукты. Непростое было время. Навалились апатия и депрессия. Но главное — страх. Я не могла спокойно спать ночью. Страх меня не покидал ни на секунду. Я замирала и прислушивалась к каждому шороху. Я не понимала, как с этим жить и как из этого выкарабкиваться. Мне было страшно и за себя, и за детей. Страх исходил отовсюду, опасность была за каждым углом, за каждой дверью, за окном. Я дергалась от голосов, от птичьих криков, от звука проехавшей машины. Это называется посттравматическое состояние.
Я до сих пор не могу быть одна. Мне легче, если в доме куча народа. Легче, если не дадут отдохнуть, почитать. Пусть шумят, пусть бегают, пусть разговаривают. Только не одна дома! И это не страх одиночества — это страх тишины.

Жигунов меня не принял
<…> Насколько Вику Прутковскую сразу принял Максим Шаталин, настолько исполнительницу роли сразу не принял Жигунов. Против Заворотнюк образовалась целая коалиция противников с ним во главе. Он умудрился подбить даже драматургов, которые переделывали американский текст. <…>
К началу съемок я была страшно неуверенным в себе человеком. Американцы боролись с моими комплексами. <…> Постепенно, шаг за шагом, они меня приводили в чувства, оживляли. И в итоге мы с Жигуновым ругались уже в кадре, куда благополучно перенесся наш конфликт. Он мне говорил:
— Да вас, Виктория, завтра же здесь не будет!
А я ему отвечала:
— Только через ваш труп, Максим Викторович!
И нам «стоп» никто не мог сказать. Я прекрасно понимала: либо он меня задавит сейчас, либо сию же минуту поймет, что со мной надо считаться. Я не приемлю диктата, а Сергею в свою очередь было очень сложно научиться прислушиваться к кому бы то ни было. Но он ошибся, Заворотнюк не погубила «Мою прекрасную няню». <…>
Возможно, у зрителей сложилось впечатление, что именно Жигунов подтолкнул меня к карьере, но это не так. Просто так совпало: Шаталин берет девушку-провинциалку в свой богатый дом, да к тому же он еще и продюсер по сценарию. Но так все перепуталось: и пресса постаралась, да и Сергей потом стал моим агентом.
Ситуация складывалась следующим образом: где-то на восьмом месяце съемок «Няни», когда в успехе предприятия уже никто не сомневался, посыпались предложения о ведении шоу и передач. Телеканал СТС предложил мне вести программу «Хорошие песни». <…>
И как раз рядом со мной оказался Сергей Жигунов — естественно, мы работали на одном проекте, постоянно что-то обсуждали, много говорили, я с ним советовалась. И в какой-то момент таких активных консультаций он сказал:
— Ты самостоятельно не в состоянии провести эти переговоры.
И он был прав — это было очевидно. <…> И совершенно естественным образом часть переговоров легла на Сергея. Я хотела, чтобы он был моим агентом: к этому моменту мы столько всего пережили на съемках «Няни», что уже не были чужими людьми — мы дружили. Сергей тоже был не против — он видел в этом не только дружескую поддержку со своей стороны, он понимал, что это сотрудничество может быть взаимовыгодным. И был абсолютно прав, потому что нельзя не радоваться работе, если она помимо удовлетворения приносит еще и ощутимую финансовую выгоду. <…>
Слава и успех принесли с собой не только радость, но и боль. Когда уже шла запись программы «Танцы со звездами», у меня начались серьезные проблемы с желтой прессой.
Мы с Димой тогда уже окончательно разошлись, и репортеры из разных бульварных газет буквально подначивали его, чтобы он говорил про меня какие-то, скажем так, не очень приятные для меня вещи. Ужасные вещи. «Вы видели ее без грима? Да она же старуха! И ей совершенно наплевать на детей: она их не кормит, не одевает, не воспитывает, бросает и бежит к Жигунову!» Он был оскорблен моим уходом, но при этом пытался меня вернуть. А я не понимаю, как относиться к мужчине, который сначала тебя порочит, а потом говорит: «Вернись, я люблю тебя!» <…>
Дима, к сожалению, не отдавал себе отчета в своих поступках и действиях. Он не мог предвидеть, какие последствия принесет каждое его неосторожное слово. Репортеры буквально говорили ему: «Давай, давай! Говори! Рассказывай!» Я не держу зла, боже упаси, я простила его. Ему было так непросто. <…>
В какой-то момент количество публикаций обо мне, Стрюкове и Жигунове побило все разумные пределы. Крупицы правдивой информации и горы всевозможной ерунды. Резали по сердцу, по нер¬вам. <…>
Уже позже мне объяснили — это по любви. Я им нравилась. Очень нравилась. Просто так совпало. Наш с Сергеем роман, который все-таки случился. Ну, невозможно было устоять, когда все вокруг уже давно нас «поженили». И в сериале мы играли героев, у которых разыгрывался головокружительный роман, и ежедневно вся страна желала, чтобы мы стали парой. А нас не отделяли от наших героев, и меня некоторые до сих пор случайно называют Викой, а Жигунова — Шаталиным. Знаете, когда такое большое количество людей о чем-то мечтает, то волей-неволей впадаешь в это состояние, становишься как бы частью общей игры. Столько было разговоров на эту тему, столько вопросов. И ведь мы же никого не обманывали — поначалу речь о каких-то там чувствах между нами вызывала только улыбку. Но как-то так получилось, что мы стали близкими людьми. Нас сблизили обстоятельства, и человеческий фактор сыграл здесь немаловажную роль.
Вообще, я очень долго не могла обратиться к нему по имени. Мне казалось страшным говорить «Знаете, Сергей…» или «А как вы думаете, Сергей». Это было бы как-то неестественно, что ли. Я его вообще никак не называла. И он тоже — не называл меня Настей, как бы предупреждая наше сближение. Кстати, здорово помогало. Ведь ничто так не отвлекает от работы, как роман. А работа на тот момент для нас обоих была на первом месте, хотя мы оба уже чувствовали, что наш совместный бизнес может вылиться в нечто большее. И оба очень боялись этого. <…>

Я уходила от мужа семь лет
<…> Я переживала, не хотела причинять ему боль. Я уходила семь лет. Потому что я не представляю себя вне семьи, и я понимаю, что семейная жизнь основана на компромиссах, на терпении. Во имя любви, во имя благополучия, во имя детей. Но мое терпение исчерпалось. История моего брака очень банальная и очень странная в то же самое время. Нашу семью разрушила именно любовь. Бешеная, маниакальная, деспотичная, нетерпимая любовь Димы. <…>
Жизнь для меня — это не только творчество, не только личная жизнь. Самое главное для меня — мои дети. И лучший подарок для меня — это просто прийти домой. Когда сын и дочь бегут ко мне с криками «мама!», обнимают меня и целуют, мне больше ничего не надо. Дети мои очень разные по характеру. Анечка — человек не слишком-то открытый. Взрослая, сообразительная. У нее удивительно ясный ум, такой биокомпьютер. Она получает информацию, потом тихо и спокойно обрабатывает ее, а потом предъявляет целый список вопросов: первое, второе, третье, двадцатое. Ей во всем надо докопаться до истины. Очень серьезная девочка.
<…> Анечке пришлось поменять множество школ. Сначала она училась в обычной люберецкой средней школе. Потом, когда мы уехали из Малаховки, я устроила ее в частную школу. У моей приятельницы в Можженке, где мы часто гостили и даже жили одно время, четверо англоязычных детей, и Анечке волей-неволей пришлось заговорить по-английски. Потом я нашла Британскую школу — очень хорошую. Но я была вынуждена забрать ее и оттуда — мы скрывались от Димы, он угрожал выкрасть детей. <…>
Сейчас дети перешли в новую школу, поближе к дому, учатся с раннего утра до позднего вечера. У них суровая программа. Для Ани я уже подыскала школу в Англии. Сама лично ее посмотрела, убедилась, что девочки там живут хорошо. Но чем старше Аня становится, тем мне страшнее. Как там она без меня? А как я без нее?! Уж не знаю, смогу ли отпустить ее надолго. Конечно, очень скоро у нее начнется своя, взрослая жизнь. Сложный возраст, противоречивый.
Я так хочу, чтобы у дочери была очень красивая первая любовь. И я очень надеюсь, что ей удастся избежать моих ошибок. Я верю, что моя умница придет ко мне за советом и будет мне доверять.
Я всегда с ней предельно честна и откровенна. Мы на равных. А иногда она знает больше, чем я. Майки совсем другой по характеру. Контактный, открытый, восторженный. Как только он научился произносить слова, заговорил исключительно шутками нон-стоп. Возникало ощущение, что мальчик одессит. Его шутки были наполнены невероятной доб¬ротой. Он обращался ко мне:
— Красавица моя, дорогая, примадонна, как же я тебя люб¬лю!
Я даже приблизительно не могу воспроизвести тексты, которые мой солнечный Майки так легко произносил! Надо было записывать, но казалось, это не закончится никогда. Сейчас он входит в такой возраст, когда мальчишки становятся скупее на выражение чувств, — сдержаннее выдает эмоции. Но больше всего меня поражает в нем отношение к женщине — восхищение, преклонение перед красотой. Ему еще двух лет не было, он еще плохо ходил, мог и шлепнуться, и мы взяли его с собой в ресторан, где Майки немедленно влюбился в официантку. Милая девушка, она ему улыбнулась. Что он вытворял! Читал стихи, бубнил, пел, танцевал перед ней, ходил, падал, переворачивался и снова вскакивал. За всю свою жизнь я наблюдала такой кураж только у одного человека — у Володи Машкова, причем на сцене. Больше ни у кого и никогда. Майки зажигал! И вскоре все люди за соседними столами хохотали до слез. Одна пара не реагировала, что-то такое важное обсуждали. И тогда Майки подошел к ним, бах по столу рукой:
— Смешно!
И тут они грохнулись просто. Девочка-официантка была малинового цвета. Весь спектакль устраивался для нее одной. И сын всех строил, чтобы вокруг нее был такой «цыганский хор». В итоге он схватил ключи от «мерседеса», который стоял под окнами, взял ее за руку, подвел к окну и сказал:
— Кататься!
Тут девушка эта как засмеется:
— Ну надо же! Мужчина — он и есть мужчина, в любом возрасте!
Майки был счастлив — его поняли. И был прав — женщину надо обязательно прокатить на авто. <…>
Сейчас Майки уже вырос из этой непосредственности. Уже не все так легко и стремительно, но он влюбчивый, интересуется противоположным полом. Прибегает из школы со словами:
— Мама, у нас такие красивые девушки учатся!
Именно девушки. Он их только так и называет. Отношения с друзьями и подругами интересуют его больше, чем учеба. В этом — главное различие между ним и сестрой.
Я — мама. Засыпаю с этой мыслью и просыпаюсь с ней. Я знаю, что некоторые женщины отказываются от материнства ради карьеры, откладывая рождение ребенка на потом. А «на потом» ничего не бывает. Но и если бы я десять лет назад стала знаменитой, и у меня возникла дилемма между карьерой и материнством, я бы все равно выбрала бы детей. Да, сейчас я во многом отказываю себе, чтобы работать. Но у меня есть дети, и все свободное время я провожу с семьей.
Дима, их папа, часто с ними встречается. В последнее время отношения выровнялись — он успокоился. Он проводит с детьми время, гуляет, занимается спортом. Папа есть папа. Дети должны общаться со своим отцом. <…>
Дома у нас мир и покой. Дети учатся, мои родители всегда рядом. Да и с личной жизнью наладилось. <…>
В Пете есть много такого, чего я никогда не встречала в мужчинах. Он уверен в себе настолько, что у него не возникает потребности это демонстрировать. Он просто излучает силу и спокойствие. Это большая редкость. К тому же он предоставляет тебе самой делать выбор — без давления, без хитростей и уловок. Он очень честный.
Наши отношения развивались по какому-то волшебному сценарию: это было так романтично и трогательно, что я не всегда верила, что это происходит со мной. Осенью 2008 года мы поженились, наша свадьба — только для самых близких нам с Петей людей — состоялась в Крыму — в море, на яхте под звездным небом.
Я не хочу загадывать наперед, не хочу предугадывать ход событий, я просто хочу жить. Впервые в своей жизни я полностью доверяю ей свою судьбу. Жизни виднее, и я не хочу выдумывать свое будущее, делать ошибки, потому что жизнь всегда права, она, безусловно, мудрее нас. Человек предполагает, а Бог располагает. Это очень верное высказывание».

Подготовила Ксения ПАДЕРИНА, ООО «Теленеделя», Москва (специально для «ЗН»), фото издательство АСТ, PhotoXPress, Борис Кремер, СТС, из личного архива Анастасии Заворотнюк, Виктор Горячев, Полина Валеева, ИТАР-ТАСС