27 октября Николаю Караченцову исполнится 65 лет. Накануне праздника его супруга Людмила Поргина рассказала нам о том, как, борясь с последствиями страшной аварии, она заново открывала для себя любимого человека.

«Теперь ты знаешь, какой я ранимый», – написал Николай Караченцов на листочке, который ему протянула жена. Он тогда лежал в реанимации «Склифа» и еще не мог говорить…
– Иногда мужу становится невыносимо больно от малейшего прикосновения, например, когда я расчесываю ему волосы, – говорит Людмила Поргина. – У него настолько обострена чувствительность, что порой боль не спрячешь, как ни старайся. На сцене и в кино Колины герои были этакими суперменами. Он продолжал играть их и в той, другой жизни. Раньше я действительно не представляла себе, насколько мой Коленька ранимый человек. И только теперь поняла, что и в жизни до аварии он ощущал себя человеком без кожи, а маска супермена была его прикрытием.

Он сумел одержать победу над смертью

– Мы с Колей все чаще говорим о его возвращении в профессию. Ему ведь уже предлагают сниматься! Режиссер «Приключений Электроника» Константин Бромберг задумал продолжение картины, он хочет, чтобы Коля снова сыграл Урри. Когда Бромберг прилетал в Москву из Америки, где он давно уже живет, приносил нам синопсис, но до съемок пока дело не дошло. Ждем.
Как-то позвонил Саша Павловский, у которого Караченцов снимался в картинах «Светлая личность» и «Трест, который лопнул»: «Есть хорошая роль для Коли». В сериале под рабочим названием «Сеть», с которым Саша запускался, Караченцов должен был сыграть человека, после аварии оставшегося инвалидом, у этого персонажа почти нет слов. Коля обрадовался. Но продюсерами были американцы, а в Штатах, если в фильме снимается инвалид, у него должна быть специальная страховка. В России такой страховки не существует. Саша ужасно расстроился: «Мне жаль, что мы не сможем заключить с Колей контракт, я мечтаю снова с ним работать».
Признаюсь, мы с Колей поначалу сомневались, надо ли отмечать его юбилей. Но потом все-таки решили сделать это. Мы вместе прошли трудный путь и хотим, чтобы люди увидели его таким, какой он сейчас. Сильного человека, который сумел одержать победу над смертью.

Диагноз прозвучал как приговор

– Я всегда знала: если мне будет плохо, любимый человек примчится ко мне во что бы то ни стало. Так и произошло, когда Коля узнал о смерти моей мамы. Она болела давно, ей было 83 года. Я тогда несколько месяцев жила у нее на улице Коштоянца. Коля тоже хотел переселиться к нам, но я не соглашалась. Потому что находиться в доме, в котором смерть так близко, очень тяжело. 28 февраля 2005 года мама умерла на моих руках, я закрыла ей глаза. Сестра позвонила мужу, тот – Коле, он – мне. Я просила его не спешить, уверяла, что можно приехать утром. Но он ответил: «Не могу оставить вас одних в такую минуту, скоро буду». Он спешил к нам, гнал свой «фольксваген» на огромной скорости, но не справился с управлением и врезался в столб. То, что произошло 28 февраля, – не горе, не беда, не трагедия… Я даже не знаю, как назвать то, что свалилось на нашу семью. Диагноз Коли прозвучал как приговор: тяжелая закрытая черепно-мозговая травма с многоосколочным вдавленным переломом черепа, переходящим на основание. 1 марта Коле сделали две операции на мозге. Когда я приехала в больницу, куда Колю доставили сразу после аварии, было 3 утра, меня вернули с порога: «Уезжайте, операция только начинается». Перезвонили в 8 утра, когда я поехала в морг, мне надо было заниматься похоронами мамы. Сказали, что Коля держит давление. А через несколько часов узнала, что Коле стало хуже. Его перевезли в Институт Склифосовского, там снова сделали операцию. Она была необходима из-за того, что в правой, прооперированной части головы образовалась гематома.
2 марта я похоронила маму. Казалось, что самые близкие и любимые люди один за другим покидают меня. Но я понимала, что просто не имею права падать духом, и сказала себе: «Мама ушла, ее уже не вернуть, а Колю я не отдам!»

Ты звала так громко, что я вернулся

– Коля не приходил в сознание почти месяц. Пока муж лежал в коме, я отмаливала его – вставала ни свет ни заря, шла в церковь, отстаивала службу, ездила по монастырям. В реанимации мы с сыном и невесткой Ирочкой по очереди сменяли друг друга. Разговаривали с Колей, пели ему песенки, читали молитвы. Только в последних числах марта Коля открыл глаза и узнал меня – какое же это было счастье!
Поначалу он не мог ничего говорить, было трудно, и мы общались с помощью записок. В одной из первых он написал нам с cыночком на листочке: «Ребята, как же я вас люблю!» Летом мне разрешили вывезти его на дачу. Он сидел в кресле на лужайке перед домом, а вокруг порхали бабочки. И муж рассказал мне, что, пока лежал в коме, побывал на «том свете», видел своих маму и папу молодыми, вокруг так же порхали бабочки, распускались цветы, пели птицы, звучала музыка. А Колю охранял большой и добрый человек – видимо, ангел-хранитель. Я спросила мужа: «Если тебе там было хорошо, почему же ты вернулся?» Он ответил: «Ты так громко кричала, звала меня, и я понял, что должен вернуться». Я уточнила: «Тебе там понравилось?» – «Очень!» – «И ты хотел остаться?» – «Нет! Я жить хочу, а там жизни нет!» И тут я вспомнила, как мы переживали, когда Коля первый раз после операции попросил принести ему зеркало.
Врачи нас предупредили: «Возможно, увидев себя другим, не таким, как раньше, он расстроится и решит покончить жизнь самоубийством. От греха подальше уберите колющие и режущие предметы!» Мы с Андрюшей, Ирочкой и медсестрами попрятали все ножи и вилки, закрыли окна и двери, а сами притихли: сидим и ждем, что же будет. Коле поднесли зеркало, он посмотрел на свое отражение, кивнул медсестре, мол, все понял, спасибо. Чуть погодя спокойно написал на листочке: «Люда, дай мне йогурт!» В общем, волновались мы напрасно. Коленька никогда бы не покончил с собой.

Мы с Карденом утирали слезы его шарфом

– Я всегда была глубоко верующим человеком. Коля раньше посещал храм, но к истинной вере пришел только после аварии. Спустя пять месяцев, на 30-летие со дня свадьбы, муж настоял, чтобы мы обвенчались. Он знал, что я давно мечтала об этом. Но после больницы он еще неважно держался на ногах, и я волновалась: «Коленька, давай попозже, когда ты окрепнешь». Он и слышать не хотел о том, чтобы отложить венчание. После аварии Коля стал исповедоваться, причащаться, каждый вечер читает молитвы «Отче наш» и «Господи, помилуй». У нас дома много икон, и среди них главный защитник Коли – Николай Угодник. Мы совершаем паломнические поездки по монастырям, благодарим Бога за спасение – это ведь настоящее чудо, что Коленька после стольких испытаний остался жив. В монастыре монахи обнимают Колю, гладят, за руку берут: «Потерпи, Коленька».
23 года Коля играл Николая Резанова в спектакле «Юнона» и «Авось», в котором звучат молитвы. А я появлялась в образе Казанской Божией матери. Мы с Колей решили, что такой материал можно играть только с благословения церкви. И накануне премьеры отправились в Загорск к отцу Владимиру. Роль Резанова стала одной из самых больших Колиных удач. Со спектаклем «Юнона» и «Авось» нас приглашал в Париж Пьер Карден. Я на репетиции порвала связки на правой ноге и две недели передвигалась на костылях. В спектакле вместо меня на сцену выходила Любочка Матюшина. Но каждый день Пьер Карден заезжал за мной на огромном белом лимузине и вез в театр. Мы с ним постоянно опаздывали и каждый раз входили в зал к финалу – моменту прощания Резанова с Кончитой. По сюжету он ни слова не знает по-испански, она не говорит по-русски, они общаются через переводчика. И вдруг Резанов останавливает его: «Не надо, я понял!» В этом месте мы с Карденом рыдали, вытирая слезы его длинным-длинным шарфом. Пьер одним концом, я – другим.

Я по крупицам восстанавливаю привычный мир мужа

– Теперь Коля говорит со мной почти шепотом – после аварии речевой аппарат был сильно поврежден. Но мы ежедневно занимаемся с логопедом, и успехи уже есть: Коле удается точно формулировать мысли вслух. Если какое-то слово не выходит, он пишет на листочке. У нас повсюду лежат ручки и стопки бумаги – и дома, и в машине. Коля разгадывает кроссворды в два счета, я не успеваю их покупать. Курит, конечно, не так много, как раньше. Он всегда предпочитал крепкие сигареты, на день двух пачек не хватало. Коля и в реанимации курил: как только очнулся, первым делом потребовал дать ему сигарету. Попробуй не дай! Врачи разрешают Коле курить, теперь я покупаю ему облегченные, но его норма – 10 сигарет в день. А потом просто ворует их у нас. Мы каждый раз перепрятываем пачки в другое место, но Коля все равно их находит.
Я по крупицам восстанавливаю его привычный мир. Коля любит путешествовать – значит, надо организовать ему поездки, ведь врачи разрешили ему летать на самолетах. Раньше одной из его главных страстей был теннис, он и сейчас раз в неделю занимается на корте. И степ продолжает танцевать – к нам домой приходит преподаватель.
Меня часто упрекают в том, что я таcкаю Караченцова по фуршетам, премьерам, приемам – мол, он же теперь инвалид! Недавно у нас гостила Ирочка из Твери, Колина давняя поклонница. У девчонки ДЦП, она тексты на компьютере может набирать только носиком. СМС тоже носиком пишет, положив мобильный телефон на стол. Ирочка шлет Коле электронные письма: «Николай Петрович, держитесь!» Как-то она сказала: «Мне жалко тех людей, которые не понимают, что испытывают инвалиды. Каждый делает все, для того чтобы жить и чувствовать себя человеком!»
Кстати, это Коля меня повсюду таскает, а не я его. Недавно мы ходили в консерваторию на один из юбилейных вечеров Владимира Спивакова. Получили невероятное удовольствие от концерта! Спустя некоторое время Коля недовольно спросил: «Почему мы опять сидим дома? Я хочу еще куда-нибудь». Как раз в те дни в Москве выступал Элтон Джон, и мы поехали на его концерт. У меня от децибелов голова разболелась, а Коля держался молодцом. Еще ходили в театр к Александру Калягину на «Продюсеров». В зале, в проходе, сидел парень в инвалидной коляске. Коля посмотрел на него и сказал: «Молодец. Как я, борется и живет».
Постоянно ездим в Питер – смотрели в Мариинке балет «Баядерка» с божественной Ульяной Лопаткиной, были на премьере спектакля «Плоды просвещения» в Театре Андрея Миронова, художественный руководитель театра Рудик Фурманов – наш друг. В этом городе у нас много друзей, мы останавливаемся у кого-нибудь из них, а не в гостинице.

С женитьбой он тянул два года

– Питер – город нашей любви. Именно там во время гастролей «Ленкома» начался наш роман. После спектаклей актеры часто собирались в моем номере – пели песни под гитару, травили байки. В одну из таких встреч я попросила Колю задержаться и призналась ему в чувствах.
Я влюбилась в него, как только увидела в первый раз. Это было в том же 1973 году. Меня, недавнюю выпускницу Школы-студии МХАТ, приняли в «Ленком», решили вводить в спектакль «Музыка на одиннадцатом этаже». Я пошла смотреть постановку. Первым на сцену выскочил Саша Збруев, он уже был знаменитостью, весь зал ему зааплодировал. А потом на сцену из-за кулис вылетело нечто орущее, лохматое, с огромными зубами. Это был Коля Караченцов, и я подумала: «Если он не станет моим мужем, свою жизнь я могу считать бессмысленной, пойду и повешусь на люстре». Я тогда была замужем второй раз. Мой первый брак с однокурсником Мишей Поляком продлился четыре года. Второй раз я вышла за каскадера Виктора Корзуна, он был старше меня на 20 лет. Но когда я увидела Колю, все остальные мужчины перестали для меня существовать. Вернувшись с гастролей в Москву, мы продолжали встречаться, у Коли в то время была комната в коммуналке. И вот Марк Анатольевич Захаров ставит спектакль «В списках не значился». На главную роль – лейтенанта Плужникова берет из ГИТИСа Сашу Абдулова. Я играю девушку его друга Сальникова (Виктор Проскурин). Между выходами на сцену у меня был длительный перерыв. Сижу я в гримерке, вдруг открывается дверь, входит Коля и спрашивает: «Если я тебе сделаю предложение, ты разведешься с мужем? Да?! Тогда будь моей женой!» На следующий день я начала оформлять развод. Думала: как только мне отдадут на руки свидетельство о расторжении брака, мы с Колей пойдем в ЗАГС. А Караченцов как будто обо всем забыл! Целых два года я каждую минуту ждала, что он скажет: «Давай с тобой сегодня подадим заявление». Не понимала, почему так долго тянет. «Наверное, весь погружен в репетиции, – строила я догадки, – до ЗАГСа ли ему сейчас?» После роли Тиля Уленшпигеля о Караченцове заговорила вся театральная столица. Я все продолжала надеяться, что Коля вспомнит о нашей свадьбе. Бесполезно! За мной многие пытались ухаживать, но для меня на Караченцове сошелся клином белый свет. Летом 1975 года Коля на целый месяц уехал в Америку в составе делегации молодых талантов из СССР – ученых, актеров, спортсменов. В его отсутствие среди моих поклонников возник немецкий бизнесмен. Иностранцы, приезжавшие в те годы в Москву, охотно смотрели наши спектакли. Предприниматель умолял: «Поехали со мной в Германию! Я всю жизнь мечтал о такой женщине, как вы!» Конечно, я ему отказала. Считала дни до возвращения Караченцова. Коля привез мне в подарок черепаховый гребень, у меня же волосы были ниже пояса. Начал рассказывать про Штаты, про то, как скучал по мне за океаном, а про ЗАГС – опять ни слова. Я не выдержала: «Знаешь, Коленька, мне один немец предложил руку и сердце, думаю, может, стоит выйти за него замуж, ты ведь меня уже не зовешь». Надо же мне было как-то подтолкнуть Колю к решительному шагу. И подействовало! На следующий день мы подали заявление, а 1 августа 1975 года расписались.

Муж внушил мне, что я самая-самая

– Прежде чем утвердить меня на роль в спектакле «Три девушки в голубом», Захаров долго сомневался, справлюсь ли я. «Люда, вам сложно будет играть драму, потому что ваша жизнь – сплошной праздник, все вас любят, а муж вообще носит на руках!» Рядом с Колей я в самом деле ощутила себя самой красивой, самой умной, самой доброй. Муж все время внушал мне, какая я замечательная, и я в конце концов в это поверила. А когда у нас родился Андрюша, я стала лучшей мамой в мире.
Как-то я наорала на Колю, уже не помню за что. Он был потрясен: «Девонька, почему ты так разговариваешь со мной, я же люблю тебя больше жизни!» Мне стало так стыдно! Коля тащил на себе всю семью, детей, родителей, ближайших родственников. Постоянно спрашивал: «Сколько я должен заработать, чтобы каждому хватило?» Снимался, играл в театре, записывал песни, ездил на гастроли с концертами. Спал четыре часа в сутки. А я занималась домом, бытом, дачей, готовила обеды, принимала друзей, в доме по праздникам собиралось по 40 человек. У меня не было проблем, если только я сама их себе не создавала, но и они решались одним звонком мужу. Однажды Коля дал мне денег расплатиться со строителями, которые делали ремонт в нашей квартире. Везу им деньги, проезжаю мимо мехового бутика, вижу в витрине свою мечту – норковую шубу необыкновенной красоты длиной до пят. Захожу в магазин, меряю шубу и покупаю ее. Возвращаюсь в машину с обновкой, но без копейки денег. Понимаю, что со строителями расплачиваться уже нечем. Набираю номер Коли и рассказываю ему про покупку: «Ты меня прости, ладно?» А Коля отвечает: «Девонька, за что? Прекрасно, что ты купила вещь, о которой так давно мечтала. Носи на радость. А деньги я заработаю, не волнуйся, сейчас сам позвоню строителям и договорюсь с ними».
...Я очень хочу забыть о нашем конфликте с Марком Анатольевичем Захаровым – у меня на сердце остались кровавые рубцы. Театр почти 30 лет был моим вторым домом, я тяжело переживала свой уход, мне ночами снились кулисы. В театре я познакомилась с Колей, там мы отмечали рождение нашего сына Андрюши, там столько друзей, любимые партнеры по сцене, костюмеры, гримеры… Все они – очень близкие мне люди. Теперь от всего этого меня отделял огромный ров, который я вырыла сама, наговорив обидных слов Марку Анатольевичу. И я написала Захарову письмо. Это была моя мольба о прощении. Марк Анатольевич позвонил мне сразу, как только прочел послание, и предложил: «Люда, возвращайтесь в театр!» И я вернулась.

Убью за него! Глотку перегрызу!

– Раньше Коля прибежит домой: «Девонька! Красавица! Привет!», носится по квартире как ураган. После аварии жизненный ритм Коли переменился. Я долго не могла к этому привыкнуть. Все думала, что сумею вернуть прежнего Караченцова. А потом врач-психоневролог сказала мне: «Не рвите свое сердце. Поймите: того Караченцова нет и уже не будет. Вы должны привыкнуть к человеку, который с вами сейчас». И я приняла эту новую реальность. И прежнего Караченцова уже и не помню. Когда смотрю фильмы с его участием, даже удивляюсь: «Боже мой, неужели он был таким?» Потому что я Колю, самого дорогого человека на свете, безумно люблю. Однажды пришел к нему кто-то, а он никого видеть не хочет. Стесняется, что уже не супермен. Я сказала Коле тогда: «Не переживай, что ты стал другим. Поверь, сейчас ты интереснее, чем был раньше. Потому что открыт миру, не носишь маски. Если тебе хорошо – радуешься, если плохо – плачешь». Как он страдал, когда умерла наша собака, 16-летний лабрадор Мильва! Она ведь все чувствовала. Когда Коля приехал первый раз на дачу после двух месяцев отсутствия, она сначала наблюдала за ним со стороны. Потом подошла, свернулась у его ног. Внимательно в глаза смотрела, словно спрашивала: тебе уже лучше? Ее не стало вскоре после Колиной операции, когда ему делали пластику. Мы похоронили ее на даче, свечки подержали, цветы на могилку положили. И Коля, плача, попросил меня: «Обещай, что возьмешь щенка!» Вот мы и взяли Эммочку… Муж с таким удовольствием с ней возится! Так что я стараюсь делать все, чтобы не дать его миру разрушиться. Я уверена: его жизнь сейчас – пример настоящего мужества. И всем говорю: «Убью за него! Глотку перегрызу! Пасть порву!» Коля улыбается, слыша это: «Не надо крови, ее и так было много!» Прежде муж мог защитить и меня, и кого угодно. А сейчас я должна окружить его нежностью и заботой, он так в этом нуждается. И надеюсь, Господь пошлет мне силы. Я готова отдать за Колю жизнь!

Елена КОСТИНА, ООО «Теленеделя», Москва (специально для «ЗН»), фото Виктора ГОРЯЧЕВА, из семейного архива