Два инфаркта, клиническая смерть, скоропостижный уход из жизни любимой жены. Все это выпало на долю актера за последний год. О том, что заставляет его держаться, Валерий Гаркалин рассказал Наталье НИКОЛАЙЧИК.

Я осознал: Катя не уйдет в небытие

Моя жизнь раскололась в страшный день 15 февраля 2009 года, когда Катенькино сердце перестало биться. То, что было моей опорой, разрушилось. Осталась одна реальность — любимый человек никогда не вернется. Моя жизнь продолжается, и надо двигаться дальше, но я не знаю, за что зацепиться.
Мы с Катей поженились 31 год назад, 3 июня. Нас никто не поздравлял с этим праздником, мы его отмечали вдвоем. Как и другую дату, в ноябре, день нашего знакомства. Будучи студентом, я репетировал в Театре Образцова роль Грея в «Алых парусах». Катя — она работала в театре — сидела в пустом зале. Я как будто к ней обращался, смотрел в ее глаза... В конце моего монолога она расплакалась. Помню, подумал: «Какая же у этой девушки необыкновенная душа, если она способна поверить в сказку!» И мне, и Катеньке казалось, что именно этот ноябрьский день — более важный момент в жизни, чем дата официального бракосочетания. Хотя мы, конечно, оба праздника любили. Придумывали друг другу подарки...
Я поздравил ее с днем нашей свадьбы и в этом году, приехал с цветами на могилу... А поздно вечером, часов в десять, раздался звонок в дверь. Вошли подруги Кати с мужьями и Сашка Балуев. Как он мог помнить дату, непонятно — мы же никогда не праздновали с ним вместе этот день. Дни рождения — да, но день свадьбы... Боже, каким же счастливым я почувствовал себя тогда! Светлый образ жены снова возник передо мной, появилось приятное ощущение, что не все проходит. Пока живы люди, которые помнят Катю, она не уйдет в небытие. И не важно, что она прожила всего 56 лет. Цифры — это условное обозначение. Даже календари у многих народов не совпадают. Мы живем в 2009 году, а евреи — в 5769-м...
По паспорту мне 55 лет, но в этом году я стал чувствовать себя гораздо старше. За год постиг многое, пережив гибель жены, два своих инфаркта и клиническую смерть. Этот год для меня стал страшным и долгим, как десятилетие. А, например, десятилетие с 1980-го по 1990-й пролетело так быстро, что я даже заметить его не успел. Помню, мы с Катенькой отдыхали в Швейцарии — нас друзья пригласили. Жили в маленьком уютном домике в Альпах. Красота неописуемая! Была ночь, Катенька и все домашние спали, а я с подругой сидел на кухне и курил. В ногах лежала большая лохматая собака. Я говорю: «Вот, два года прошло со времени нашего прошлого приезда сюда». Хозяйка улыбнулась: «Валерочка, этой собачке шесть лет. А ты с Катей приезжал, когда жила другая собачка. В тот год она умерла, и мы взяли щеночка точно такой же породы». Так что годы — это условно. Главное — что их наполняет.
Поразительная вещь: почему-то ни о детстве, ни о юности не могу вспомнить ничего хорошего. Моя память хранит только издевательства надо мной в школе, похожей на зону, а потом издевательства на заводе, в армии, прессинг на первых курсах института... Жил я трудно, постоянно доказывал, что не верблюд, что мужчина, что артист... Но несмотря на трудности, желание обрести счастье и любовь двигало мной и в юности, и сейчас. Я до сих пор продолжаю жить надеждой, что когда-нибудь счастье мне улыбнется. Хотя понимаю, что тридцать лет жизни с моей женой и были счастьем. Вот здесь мне память не изменяет и не рисует черных картин. Правда, вспоминая это время, я не могу забыть и свои ужасные поступки по отношению к Кате, чувствую вину. Но сама Катенька в моей памяти всегда предстает лишь в доб¬ром свете.

Сбежать от себя не получается

У психиатров есть такое понятие — рассеивание горя. Они считают, что если о трагедии как можно больше говорить, делиться своей болью, это принесет облегчение. У русских есть выражение «поплакаться в жилетку». Каждый человек испытывает желание уйти от горя: сбежать, сбить прежнюю краску, как-то вздохнуть. Недавно ездил во Францию, в Париж, нужно было подлечиться, да и рассчитывал, что станет легче. Ошибся. Ни общение с друзьями, ни смена обстановки не помогли. От себя не убежишь. Я думаю, всю жизнь это горе будет со мной, навсегда останется зияющей раной на сердце. Так я чувствую. Это как ежедневное наваждение: мне постоянно кажется, что Катя выйдет из-за угла, помашет мне рукой. В Париже я много гулял, и так получалось, что будто бы случайно приходил в те места, где чуть меньше года назад мы были с Катенькой. Это почти нереально, ведь Париж — огромный город, я мог оказаться где угодно, но какое-то наитие привело меня в одно маленькое кафе в конце проспекта Оперы. Здесь мы сидели, смотрели на величест¬венное здание «Гранд-опера», думали, что нас ждет впереди. Я избавился от страха смерти, преследовавшего меня после двух инфарктов, казалось, впереди нас ждет более или менее счастливая жизнь... Никто не знал, что Кате осталось жить всего четыре месяца...
А недавно я отправился в Мюнхен. И только там вспомнил, что мы с Катенькой уже бывали в этом городе. Пришел на городскую ратушную площадь, сел в кафе по соседству с башней, фигурки на часах которой разыгрывают представления из истории Мюнхена. Мы с Катей больше всего любили города, где есть такие часы. Могли сидеть и наблюдать, какая фигурка появится в час, в два, в три... И тут я вспомнил, как много лет назад мы сидели в мюнхенском кафе и Катя категорически отказывалась куда-либо идти. Я настойчиво звал ее, с запалом рассказывая: «Смотри, вон там Гитлер провел известный пивной путч и пришел к власти! А вон там проходили знаменитые факельные шествия, которые запечатлены в кинохронике тех лет! Помнишь, где горящую свастику носили по площади? А там — дом, где жил Гитлер!» И Катька сказала смеясь: «Сейчас, когда ты мне все это перечислил, я поняла, что с места не сойду. Потому что во мне говорит генетическая память. Не встану с этого стульчика! До вечера буду смотреть на эти часики, потому что это единственное, что в этом городе я хочу видеть».
Она обладала прекрасным чувством юмора. Бесконечным. У Шекспира Отелло говорит о Дездемоне: «Она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье к ним». Я же Катю полюбил потому, что она и к себе, и ко мне относилась с юмором. Она была смешная и смеющаяся. В ней умерла клоунесса. К тому же она была очень реальной и искренней — никогда не играла, если дело касалось серьезных ситуаций. Поэтому я прожил с ней счастливо. Я ж сам артист, игрун и знаю, насколько зыбкая граница между вымыслом и реальностью. Игры в семье я бы не выдержал. Я и так иногда путаю вымысел и реальность. Устал смертельно от этого и даже заболел...

То, что с нами происходило, было явным убийством

Знаете, когда я год назад умер в Прибалтике, то оказался по ту сторону добра и зла. Ощущения во время клинической смерти трудно описать словами. Потому что таких категорий в реальной жизни нет, это артефакт. Фантастическое всепоглощающее ощущение любви и нежности. То, чего мы ищем и ждем в реальной жизни и, уходя на тот свет, так и не находим. То, что мы судорожно хотим разглядеть в глазах напротив и не можем. Это сродни любви к маме, которую мы чувствуем маленькими. Я помню этот океан любви, в который нырнул после остановки сердца. Это были секунды, минуты. Потом — боль, разочарование и масса других отрицательных ощущений. Мне по большому счету не хватило нескольких шагов, чтобы дойти до последней черты. Материя, начавшая складываться в единый образ, исчезла, как будто разбились стеклышки в калейдоскопе. Чувство любви и нежности ушло. Но я отчетливо понял: в моей земной жизни любовь была — ее я обнаружил в Кате...
Когда у человека в жизни происходит горе, обычно он задает вопрос: за что? Но я не горевал по этому поводу и не вопрошал мстительно Небеса, почему все это выпало мне. Сразу принял беду как данность. Я проанализировал все, что произошло. И могу сказать точно: готовилось убийство. Я, как сторонний наблюдатель, будто видел, что происходило со мной. Меня кто-то убивал. Действовал наверняка. Представьте себе: у меня на сто процентов закупорились две основные артерии. Кто-то перекрыл доступ крови к сердцу, словно выстроил плотину. Осталась лишь маленькая струйка последней третьей артерии. Но и она работала всего на сорок процентов. Это спровоцировало первый обширный инфаркт миокарда передней стенки левого желудочка. Кровь перестала поступать, сердце не выдержало. И это практически на пустом месте. Ведь за день до этих страшных событий, 5 июня 2008 года, я был в Сеченовском центре на обследовании, где мне сказали, что мое сердце абсолютно здорово. А 6 июня, когда я находился в Литве на гастролях, произошла беда! Меня разрывала дикая боль. Я упал. Литовские врачи меня вытащили. Второй инфаркт случился через полчаса. Тогда закрылся второй коронарный путь. Кто-то планомерно задвигал пути движения крови. Но и второй инфаркт я тоже перенес! Я лежал на столе, врачи спасали мое сердце, делали коронарографию, механически расширяли сосуды. Работа шла по плану. Но вдруг наступил самый острый момент: оторвался тромб — и произошла остановка сердца. То, что я жив, — чудо.
Когда я потом лежал в реанимации, ко мне приходила Катенька, ее пускали только на час или два. Все остальное время рядом сидела женщина-медик, которая следила за каждой секундой моей жизни. Она-то мне и призналась: никто не верил, что я выживу. «То, что с вами происходило, — это явное убийство. Будто какие-то силы хотели вас забрать», — сказала мне она, медик. В тот момент суть событий этого страшного дня раскрылась передо мной. Но я еще не знал, что смерть поблизости. И что теперь она охотится не за мной, а за Катенькой. Через несколько месяцев все повторилось как в страшном сне. В реанимации лежала жена. Правда, меня с дочкой туда не пускали, Катя умерла без нас.  

Любимая женщина для мужчины — смысл жизни. Я его потерял

Сегодня в моей жизни возникло много новых вопросов. Я не знаю, во что верить. Не догадываюсь, зачем остался жить. Чтобы потом увидеть смерть любимого человека? Тогда это ужасно. Что это за опыт? Кому он нужен? Моей душе, которая и так исстрадалась и не в состоянии ничего воспринимать — ни прекрасного весеннего утра, ни божественного багряного заката? У меня забрали человека, чтобы я постиг, какое большое место он занимает в моей жизни? Чтобы узнал силу своей любви ценой смерти любимой? Тогда мне не нравится такая любовь. Я читал, что обреченные люди в хосписе не просят перед смертью прощения, а признаются в любви тем, кому не сказали о своих чувствах. Так поступают семьдесят процентов умирающих. Им не хватило целой жизни, чтобы найти время, место, смелость сказать эти главные слова. Это дико. Неужели Катенька должна умереть для того, чтобы я понял: без нее в моей жизни нет никакого смысла? Потому что любимая женщина для мужчины — это не только пара, но и смысл жизни. Я его потерял.
Нет, я не в обиде. Не играю на чувствах: ах, у меня потеря, пожалейте меня. Потери должны быть. А мы должны их как-то пережить. Выдумать что-то для собственного спасения и утешения, чтобы не погибнуть от боли и одиночества, не сойти с ума... Мне нравится одна история про Сергея Образцова. Он спасал мир. Однажды сохранил жизнь зайцу, за которым гнался волк. По телевизору в программе «В мире животных» показывали сцену охоты хищника. И в тот самый момент, когда волк должен был прихватить зайца зубами, Образцов выключил телевизор и сказал: «Спас». Все умозрительно.
К моему 55-летию снимали программу «Линия жизни», Катенька еще была жива. Передачу пустили в эфир, когда жена уже ушла. На экране она как живая — смотрела на меня и улыбалась. Я записал программу и иногда прокручиваю. Мне нравится ее смотреть, как будто смерти нет. В эти минуты я спокоен. Видимо, так во мне работает инстинкт самосохранения.

Я успел сделать жену счастливой

Не помню, чтобы о чем-то мечтал. Большинство актеров мечтают сыграть Гамлета, я — нет. Просто само собой случилось — Дима Крымов (режиссер, сын Анатолия Эфроса. — Прим. «ТН») дал мне прочитать шикарный перевод, и я ему предложил: «Поставь спектакль, а я исполню главную роль». И стал Гамлетом. Я знаю, что никогда не сыграю Ромео, но я и не мечтаю об этом. Просто играю, просто иду и снимаюсь, просто иду и делаю, беру и покупаю. Как-то с Катей мы поняли — нам нужно путешествовать. И если я зарабатываю деньги, то для того, чтобы тратить на открытия новых стран и свежие впечатления. Так вот, мечтать о какой-то стране нам не приходилось. Обычным был такой диалог: «Поедем во Францию?» — «Поедем». Мы шли и покупали билеты. Захотели поехать в Америку, заняли нужную сумму и полетели. Захотели в Израиль — мы уже там. Когда я ездил на гастроли, всегда брал с собой Катю. Знал, что траты будут больше, чем гонорар, который получу, но никогда не жалел об этом. Катя повидала мир в той же степени, что и я. И мне казалось: если я что-то интересное вижу, а она — нет, это просто кошмар. А началось все с Лондона, я поехал туда сниматься на три дня. И меня потряс этот город, такого количества красивых мест на единицу площади я нигде не видел. Чудо-город, сказка! Улыбающиеся лица, тебе постоянно кто-то помогает или хочет помочь. Здесь тебя никогда не бросят на произвол судьбы, посторонние люди готовы дарить тебе искреннюю любовь. Это самое приятное ощущение! Когда я Кате рассказал о Лондоне, она сказала: «Ой, хочу!» Вот Катенька, в отличие от меня, была мечтательницей! Я затаился. И однажды объявил ей суровым тоном, не требующим возражений: «Катя, мы пятнадцать лет каждый год на две недели ездим в Болгарию. Там наши друзья. Но на этот раз мы нарушаем эту традицию и неделю посвящаем поездке в Лондон». И Катя подчинилась. Когда мы сели в самолет, я признался: «Знаешь, зачем я это сделал? Я так хотел, чтобы ты посмотрела Лондон!»
Сейчас Катеньки нет, но я знаю, что ее жизнь не прошла зря. Она не накапливала бриллианты, которых с собой в гроб не взять, зато забрала с собой впечатления. Например, о Новой Зеландии, где мы с ней стояли на берегу, а впереди сходились две стихии — Тихий и Индийский океаны. А я говорил: «Катенька, мы с тобой находимся в самом прекрасном месте — на краю света. Там дальше мира нет». Мы обнимались. Рядом летали какие-до доставучие мухи. Но они не мешали, нам было хорошо вдвоем. «Катенька, какое счастье», — сказал я. Она согласилась: «Да». Я ее сделал счастливым человеком. Счастье от путешествий ни с чем не сравнить. Можно не испытать вкус какой-то экзотической еды, не надеть на себя очередную тряпку, не побывать в шикарном ресторане — это небольшая потеря. А вот не стоять в той точке, где кончается мир, — непростительно.
Раньше мне никогда не задавали вопрос, в чем заключается мое счастье. Почему-то он стал звучать, когда на меня свалилось столько бед и горя. Я меньше всего подхожу на роль человека, который знает ответ на этот вопрос. Мне приходит в голову роман Стругацких «Пикник на обочине», который стал основой для картины Тарковского «Сталкер». Фильм и книга не похожи друг на друга. Литературный Сталкер идет в Зону просить у сил, которые там существуют, исполнения желаний. В начале пути у него множество просьб и желаний. Но по мере приближения к Зоне желания исчезают, перестают его заботить, и, оказавшись у цели, он вдруг понимает, что хочет только одного: чтобы близкие были здоровы и счастливы. Он думает уже не о себе. И когда это происходит, человек обретает величие. Здесь фокусируется религиозный опыт всех конфессий — любить ближнего как себя самого. Это непостижимая любовь, на которую мало кто способен. Потому что часто слова о любви к другому человеку на самом деле — это слова о любви к себе. Тоскуя о Катеньке и проливая слезы в ночную подушку, я плачу в первую очередь по себе. Я это знаю. Себя мне жалко — остался в одиночестве.
Я понимаю, что не надо думать о себе. В минуты горя или счастья нельзя забывать, что это не твое завоевание. Нельзя просто упиваться счастьем. Счастлив ли тот, кто рядом, — вот что должно заботить. А ты уже найдешь место, где пристроиться к этому счастью. Это место само отыщется, и Зона счастья тебя примет.

В 55 лет я понял, что и не жил толком

Я часто путал жизнь и работу. Это оказалось роковой ошибкой. У меня были только кино и театр, остальное — приложение. Помню, ездил на гастроли по маршруту Питер — Минск — Москва, и так по кругу, день за днем. Однажды проснулся в поезде и не понял, в какой город приехал. Москва? Питер? Это было неудивительно: замотался совсем, да и выпивал тогда неплохо. Спросить было стыдно, а догадаться сложно — вокзалы в ту пору были одинаковые, с обязательным памятником Ленину. Выход был один: выйти через переход в город и увидеть либо площадь Трех вокзалов, либо гостиницу «Октябрьскую». Я загадал, что если окажусь в Москве, сразу поеду в больницу имени Кащенко, потому что почувствовал: схожу с ума. Но это был Питер. Я на радостях купил пива, опохмелился и продолжил свой безумный бег по жизни. А нужно было остановиться.
Только недавно понял, что профессия и жизнь — это разные вещи. Пытаюсь вложить эту мысль в головы студентам, которым преподаю в РАТИ. Уверен, молодые люди, которые хотят посвятить себя творчеству, стать артистами или режиссерами, не должны столько сил отдавать этой кровавой профессии. Работа не стоит такого количества жертв и душевных порывов, иначе она становится бессмысленной. Эта мысль мне открылась с пронзительной очевидностью после трагических событий — инфарктов и потери Кати. Когда мне стукнуло 55 лет, я понял, что и не жил толком. И Катю из-за этого многого лишил. Сколько она могла бы успеть сделать за тот короткий отрезок, который был ей отпущен! Сколько мог бы я: увидеть, прочитать, посмотреть, а главное — полюбить, подружиться, пережить. Жить, жить, жить. Но все положил на плаху служения искусству! Теперь вижу — оно этого не стоит.

К времени нужно относиться честно

Сейчас я кожей ощущаю, что время кончается. У меня по крайней мере его мало осталось. Вообще, у всех людей его практически нет. И девяносто, и тридцать лет, отпущенных человеку, — одинаково крошечные отрезки. Но я не буду судорожно стараться «не зря прожить» оставшиеся мне дни или годы.
Я настроен убить это время. Когда его не убиваешь, внутри рождаются тревожные голоса: «Сколько можно было сделать. Сотню дел!» Как говорят, и воды принести, и дров наколоть. Терпеть не могу, когда человек начинает бурно жить. Мне это уже неинтересно и смешно. Сегодня, если я знаю, что вечером нужно на спектакль, не пытаюсь заселить день сотней бессмысленных и необязательных для меня дел — пойти на выставку, засветиться на презентации, поучаствовать в дискуссии... А еще, к времени нужно относиться честно. Нельзя делать вид, нужно проистекать вместе со временем. И еще нужно принять смерть как данность, хотя с этим трудно мириться. Возможно, если бы ее не было рядом с нами, мы бы не оценили все крас¬ки жизни.

Чудес не бывает. Но случаются исключения

Я реалист. Считаю, что чуду в жизни практически нет места. Но случаются исключения. Однажды, будучи студентом, запрыгнул в троллейбус. Народу было мало, рядом со мной стояли еще три человека. И тут вошли контролеры. Один принялся за работу впереди салона, другой сразу к нам приступил. Начал слева направо. Я был третьим и чувствовал, что обречен, ведь ехал зайцем. Первый и второй пассажиры протянули контролеру билеты. Я с ужасом подумал: «Господи, пусть он меня не заметит!» И что вы думаете? Он прошел мимо, попросив билет сразу у четвертого мужчины.
А семь лет назад со мной произошла вообще волшебная история. Я прилетел в Лас-Вегас. Играл на автоматах. Джекпот был — 775, красное. Если выходит эта комбинация, победитель выигрывает сразу три тысячи долларов. У меня была последняя сотня. Я просунул бумажку в автомат и подумал: «Господи, пришла бы мне эта комбинация!» Выпало 577. Все поздравляют — деньги мои. Я тут же перешел на другую сторону, бросил в автомат остатки мелочи по 50 центов и думаю: «Слабо, чтобы выпала комбинация наоборот?!» И получаю — 775. Что это такое? Волшебное совпадение? Совпадение может быть раз, но не дважды. Девушка еще не успела дойти до кассы, чтобы принести мне первый выигрыш. Ей пришлось вернуться, зафиксировать второй. Все вокруг были шокированы — шесть тысяч за минуту. Больше никаких чудес в моей жизни не случалось. Хотя если философски смотреть на этот вопрос, то и наша с Катенькой встреча, и рождение дочери Ники — это чудеса на порядок выше разных фокусов с билетами и выигрышем в казино.

Мне следовало догадаться, что живу в обмане

Сегодня, когда моя взрослая дочь Ника приходит в гости, я ее всегда хватаю за нос... Привычка с детства. Этот ее носик меня покорил при первой нашей встрече. Помню, был такой смешной, вздернутый. А потом, когда Катенька распеленала кулек, я увидел лягушачьи лапки. Передо мной было сморщенное, очень некрасивое, но такое любимое существо! Я сразу же стал Нику тискать. Кто-то из родных сделал мне замечание: «Зачем к ребенку лезешь руками?» А Катенька, измученная после роддома, говорит: «Не мешайте! Пусть делает с ней что хочет. Это его ребенок!» Я получил ее поддержку. Катька была щедрая...
С этого момента прошло 26 лет. Горе сплотило нас с дочерью. Мы держимся друг за друга, чтобы не пропасть. Ника уже не та крошечка, которая бегала в нашей квартире, другой человек. Она самостоятельная единица, сильная личность, успешный продюсер. Раньше была другой...
Когда Ника была маленькой, мне хотелось ее защитить от всего мира. Я каждую секунду чувствовал, как она нуждается в помощи, в поддержке. Боялся за нее, переживал. С первых секунд ее жизни понял: дома должна царить атмосфера только хорошего настроения. Даже если не хочется смеяться, нужно искусственно создавать атмосферу радости. Для ребенка это важно. Дочь не должна знать, что в мире есть тоска. Она сама придет в ее жизнь. И пусть в родном доме печали не будет, тогда ребенок всегда захочет возвращаться сюда за теплотой.
Ника долгие годы жила беззаботно и любила нас за то, что мы ей дарим эту безоблачность. А потом повзрослела, я даже не заметил как... Дочь сильнее меня. Она научила меня противостоять горю. Первая узнала о смертельном диагнозе мамы, но молчала. Поражаюсь ее мужеству. Я до сих пор разбит, не могу понять, как это случилось, а Ника горе приняла стоически. Так, как должен был принять его я. Как это хрупкое создание нашло в себе силы? Ника же крошечная, маленькая девочка! У нее такие хрупкие ручки. Катька такая большая, широкая женщина была, а Ника — изящная, утонченная девочка, «Весна» Боттичелли. Она всегда страшилась этого мира. Он был ей враждебен. Пугалась громких звуков. Кто-то дернет за занавеску, стукнет дверью — она вздрагивает. Так вот, эта девочка, которая боялась всего на свете, не испугалась главного — смерти мамы. Это меня потрясло. Потому что ей пришлось тяжелее, чем мне. Катя была ее самым близким другом. Ника постигла горе во всей полноте и сконцентрировалась. Она меня берегла. И маму тоже. Катя понимала, что умирает, ей было бы больно оставлять нас раздрызганными, и Ника держалась изо всех сил.
Моя жена знала, что обречена. И просила врачей давать мне дозированную информацию. За неделю до смерти медики мне сказали, что в легком есть какое-то изменение. Но не рак. Что нужно найти причины, чтобы подобрать лечение. Кате сделали пункцию, прокололи легкое, она ужасно страдала. И потом сгорела буквально за три дня. Это вообще фантастическая история — гибель моей жены. Кому рассказать — не поверят. В стране, где я уважаемый человек, врачи так обошлись с моей женой! Не дали даже побороться...
Ника и сейчас продолжает мужественно и гордо нести это горе. Я ее так не воспитывал. Это природа, которая дана ей свыше. Она все держит в себе. Даже лишний раз на могилу не пойдет. А я бываю там часто. Сегодня ходил туда с Катиными родителями. Это тоже страшная вещь — сообщить родителям о смерти их дочери. Пожалуй, это было самой большой бедой в моей жизни. Как хорошо, что Катенька этого не видела! Для них это стало катастрофой. До сих пор не могу простить себе, что это сделал я. Пусть бы они узнали о горе от врачей, еще как-то. Они ведь тоже находились в неведении, их берегли, им уже больше 80 лет...
Перед самой Катиной кончиной мне все же сказали, что у нее рак. Но первая стадия. И я даже обрадовался — причина найдена и ее вылечат. Все будет хорошо. Но ночью вдруг резко проснулся и подумал: «Меня кто-то обманывает. Катя похудела ужасно — на 45 к謬¬¬лограммов, а это уже признаки последней стадии. Как же она перенесет терапию, которая убивает не только больные, но и здоровые клетки?» Подумал и уснул. Вообще была у меня масса вопросов, на которые не находил ответа. Мне бы следовало догадаться, что я в обмане живу, но Катя все тщательно скрывала, это было ее желание — не тревожить меня. Удар оттянули, но он не стал слабее.

Все мои страхи — продукты размягченного мозга

В одной пьесе моего любимого драматурга Славомира Мрожека есть диалог. Один из персонажей решает застрелиться. Но медлит. Его собеседник спрашивает о причине заминки. «Не решил еще, в сердце или в голову», — отвечает первый. «Я бы советовал в голову, — замечает второй. — Потому что все находится в голове и все исходит от головы. Голова во всем виновата. А сердце невинно».
Страхи — это порождение мозга. Мы фантазируем по поводу того, что нас ждет. Вот сейчас упадет самолет, вот я утону или еще что-то. Страх — это продукт нашего сознания. У животных нет страха. Страха смерти в том числе. Я трус. Подвержен любому страху, который есть в природе человека. Боюсь всего — тараканов, пауков, высоты. Однажды мы с Никой забрались в открытый фуникулер — и я испытал животный ужас. Мы с дочкой вцепились друг в друга. Я думал, у меня окаменеет сердце раньше, чем мы доберемся до следующей лощины. Все мои страхи — продукты моего размягченного мозга. Я дергаюсь: закрыта дверь или нет, а что за ней? Но я знаю, что это моя голова. Сердце бесстрашно. Я могу пойти по велению сердца на край света, могу совершать чудеса, летать, творить глупости безумные. Однажды, когда в нашей стране ничего не было, я получил в Кемерово деньги за работу. В этом шахтерском городке власти позволяли себе дикие выходки: чтобы заткнуть рот вечно недовольным людям, они вместо продуктов выкидывали дефицит. И я нарвался на такой дефицит — иностранное мыло в роскошных разноцветных коробочках. Такого даже в Москве не было. Все деньги, которые получил, я потратил на душистые кусочки. Решил сделать Катьке подарок на день рождения. Я так ее любил! Штук двести бросил к ногам жены. Она спросила: «Что это?» — «Это зарплата моя! Дарю!» Она стала заливисто хохотать. Я знал, что Катя будет счастлива.
Скажу вам честно, это, пожалуй, мой самый безумный поступок в жизни. Я очень раци¬ональный ч嬬¬ловек. При¬слушиваюсь к тому, что мне говорит мозг, а не сердце. Рассу¬док побеждает чув¬ства. Х¬тя я играю в спек¬так¬лях, где побеждает сердце. В душе мне этого очень хочется, но я боюсь подчиниться сердцу. Не знаю, правильно ли это. Может быть, стоило жить иначе...

Катя борется за жизнь в моем сознании

Моя мама умерла в 59 лет. Она рано меня родила — в 19. Когда ее не стало, мне было 40 — взрослый мужик, у которого есть семья, ребенок. Но я был поражен тем, что мамочка, которую я так любил, не вечная. Она ушла — и я потерял веру в то, что этот мир прекрасен и замечателен. Я почувствовал, что все построено на обмане и дальше в жизни надо управляться самому. Главная иллюзия моей жизни разрушилась. Но, знаете, когда иллюзии падают и разбиваются, это идет нам на пользу. Разочарование и горе тоже входят в опыт человеческой жизни. За разочарованием идет очарование. Такой путь. Нужно жить, любить, очаровываться еще и еще. И так по кругу. Надо жить, зная, что когда-то ты умрешь. И наше счастье, что мы не знаем, каким будет финал.
Я играл пьесу Ганны Слуцки «Бумажный брак». Мой герой спрашивает другого: «А ты знаешь, почему нам не дано знать дату своей смерти? — «Нет». — «Потому что никто не знает, когда пробьет главный час судьбы. Ведь он может пробить и в 99 лет, когда ты слепой, глухой, писающий под себя, внезапно понимаешь смысл мироздания. Ну кто захочет так долго ждать?»
А еще кроме страха на этом свете меня держит светлая память о любимом человеке. Пока я помню, как Катя смотрела, говорила, смеялась, — я буду жить ради этого. Ушедшие люди живут благодаря нашей памяти, воспоминания становятся реальностью. Их тела в могилах — это неприятное знание. Но я его отодвигаю — и на первый план выходят блестящие шутки жены или ее горькие слезы. Господи, помню, как она заплакала, когда я ее переодевал. Она сказала мне, стесняясь: «Я такая некрасивая». Я слышу ее голос, вижу ее так же ясно, как будто она рядом. Катя борется за жизнь в моем сознании. И я испытываю радость от того, что она во мне жива. Разве это не счастье? Счастье с привкусом горя.
Но в моей жизни было и счастье абсолютное, без всяких примесей. Очень давно, когда я жил в деревне Дюдево под Минском. Почти никто не знает, что первые пять лет я был Полянским, а не Гаркалиным. Папа не женился на моей мамочке, гулял. Потому-то я и носил материнскую фамилию. Мама зарабатывала на жизнь, а меня воспитывала замечательная бабушка Дуся. Наш маленький домик стоял напротив действующей церкви. Я ходил в нее каждый день. Мне казалось, нет ничего прекрасней и торжественней этого места. Люди молились, и я молился. Повторял за прихожанками все движения. Они крестились, и я крестился. Поправляли рукой растрепавшиеся волосы — я тоже. Думал, что этот жест так же важен, как крестное знамение. И вот в эти минуты я ощущал абсолютное счастье. Мне даже нечего было просить у Бога. Я существовал, а смерти не было.  

Валерий Гаркалин

Когда и где родился: 11 апреля 1954 года в Москве
Знак зодиака: Овен
Семья: дочь — Ника (26 лет), искусствовед, продюсер
Образование: окончил отделение кукольного искусства Музыкального училища им. Гнесиных (1978), факультет эстрады и массовых представлений ГИТИСа (1988) Карьера: с 1978 по 1984 год работал в театре «Люди и куклы» (Кемерово), затем в Центральном театре кукол им. Образцова, в Московском театре сатиры, Московском драматическом театре им. Станиславского, Московском драматическом театре им. Пушкина, параллельно выступал на сцене Московского драматического театра «Человек». С 2001 года играет в антрепризе. Снялся более чем в 50 фильмах и сериалах. Профессор РАТИ (факультет эстрады). Народный артист России (2008)
Вкусы: еда — рыбные блюда итальянской, греческой, турецкой, израильской кухни; напиток — какао; литература — произведения Габриеля Гарсиа Маркеса, Хулио Кортасара, Хорхе Луиса Борхеса и Жоржи Амаду; актеры — Роберт Де Ниро, Джек Николсон, Аль Пачино, Деми Мур, Мишель Пфайффер, Николь Кидман, Мерил Стрип; певица — Селин Дион; место на планете — Израиль («Я хотел бы там жить и умереть»)

Наталья НИКОЛАЙЧИК, ООО «Теленеделя», Москва (специально для «ЗН»), фото Арсена Меметова