В сентябре Владимир Меньшов отметил 70-летний юбилей. О самых ярких событиях своей жизни и о том, почему ему не хочется возвращать молодость, режиссер рассказал Наталье НИКОЛАЙЧИК и Арсену МЕМЕТОВУ (фото).

Владимир Валентинович пригласил нас на дачу в 40 км от Москвы по Дмитровскому шоссе, в уединенный поселок, окруженный лесом. Обычно он бывает здесь с женой Верой Алентовой, дочерью Юлией, ее супругом Игорем Гординым и внуками Андреем и Тасей. Но в этот день семейство Меньшовых отдыхало на море. С одной стороны, жаль, что мы не смогли встретиться с семьей в полном составе, зато, с другой стороны, у нас было достаточно времени, чтобы обстоятельно, не отвлекаясь, поговорить с Владимиром Валентиновичем на все интересующие нас темы и получить подробные ответы.
— Вы можете надо мной посмеяться, но я, стопроцентный материалист, верю в чудо, — признался Меньшов. — Главное чудо в моей жизни — Школа-студия МХАТ. Никаких предпосылок для того, чтобы поступить туда, у меня не было. Я не был красив и высок, не блистал остроумием, не был чертовски обаятельным и заводным. Среднего роста, малопривлекательный, угловатый, очень худой, с ввалившимися щеками и кривыми ногами. Кстати, кривые ноги не заметили на экзамене! Уже потом, на первом уроке танцев, преподаватель в ужасе выдохнул: «О, Боже!!!» Так что для актерства я не годился, однако с четвертой попытки все-таки чудом оказался среди поступивших. И театральная школа здорово поменяла вектор моей жизни.

О поздней памяти и первом поцелуе

— Память у меня поздняя. Я не Лев Толстой, который помнил себя чуть ли не с момента младенческого крещения. У меня эпизоды стали стройно укладываться в ячейки памяти годам к пяти. От более ранней моей жизни остались какие-то малюсенькие картинки. До двух лет мы жили в Баку, потом почти на два года уехали в Иран. Это было во время войны. Мы жили в Пехлеви, где стояли наши войска, и иногда бывали в Тегеране. Самый яркий штрих из пребывания там — ночная поездка на фаэтоне с мягкими рессорами. Какое-то прикосновение к XIX веку. Тогдашний Иран — нищая страна, где было мало автомобилей и много лошадей. Больше никаких воспоминаний о том периоде жизни нет. После этого мы вернулись в Баку. Там я лет примерно в пять тяжело заболел, был даже при смерти, и меня очень долго лечили в больнице. После кори у меня началось крупозное воспаление легких, которое в те времена считалось практически смертельным заболеванием. Лекарств от него не существовало. Самым мощным считался белый стрептоцид, но он стоил очень-очень дорого. Родители распродали все вещи, которые купили в Иране. Помню мою тетю Шуру, которая стала моей самой главной медсестрой. Она ночевала рядом со мной, составив в рядок несколько стульев. А мама в это время нянчилась с моей младшей сестрой Ирой.
Лет с шести начинаются более отчетливые и систематические воспоминания. Помню День Победы, когда сообщили о капитуляции Германии. Вернее, даже Ночь Победы. Все были радостными и перевозбужденными, никто не спал.
В 1947-м отца перевели на работу в Архангельск. С этого города воспоминания начинаются совсем стройные. Я, как и другие мальчишки, буквально жил во дворе. Он располагался между двумя домами, выстроенными в форме каре, и казался просто огромным. Мы бесконечно играли в лапту. Все внутреннее пространство двора было застроено сараями, в которых каждая семья хранила дрова для печного отопления. Сараи давали огромные возможности для игр. В них можно было прятаться, а с крыши одного перепрыгивать на крышу другого. Преодоление пространства между ними было главным мальчишеским занятием: кто-то мог перепрыгнуть, а кто-то не решался. Одно из этих препятствий я не мог преодолеть целый год, а когда все получилось, меня распирало от чувства гордости и собственной значимости. Прыжки по крышам были рискованным занятием. Травмы у нас случались часто. Недопрыгов было много, но, к счастью, никто позвоночник себе не ломал. Я тоже не допрыгивал, с грохотом летел вниз, разбивался, меня несли домой, мать охала и ахала и запрещала лазить на сараи. Но желание прыгать было непреодолимым.
Архангельское детство мне вспоминается очень по-доброму. Оно казалось мне невероятно насыщенным еще и потому, что там были белые ночи. Летом мы играли сутки напролет, ведь солнце не заходило. Зимы тоже оказались совершенно новыми для меня, большую часть жизни проведшего на юге. Лыжи, коньки, санки… Меня научили кататься с ледяных горок, спускавшихся к Северной Двине.
В Архангельске я окончил три класса. Потом наша семья переехала в Астрахань. Было мне 11 лет. Школа находилась в центре города. Первый этаж утопал в земле, окна на уровне асфальта. Рядом располагалась женская школа, бывшая гимназия. Выглядела она, в отличие от нашей развалюхи, шикарно. Была рафинированной, не то что наш рабоче-крестьянский сарай, где полы натирали вонючей мастикой на основе керосина. Упадешь на таком полу — костюм пропал. В новой школе у меня появилось много друзей. Но сначала ровно пять дней меня выводили драться с самым сильным мальчиком класса — правда, по-честному, до первой крови. И одежду никто друг другу не рвал, стоила она дорого.
В восьмом классе ввели совместное обучение. Это стало шоком! А потом понеслось — начались романы. Первая любовь настигла меня, когда я учился в девятом классе. Гормоны вовсю играли. Но мне казалось, я влюблен серьезно, глубоко и на всю жизнь, а девочка эта — самая лучшая, самая красивая и замечательная. Звали ее Нонна. Она училась на класс выше меня, хотя разница в возрасте у нас была всего от силы полгода. Она была блондинкой. И с тех пор, кстати, мне нравятся исключительно беленькие. Мы с ней вместе играли в драмкружке диалог княгини Трубецкой с губернатором из «Русских женщин» Некрасова. Он практически один в один воплощен в фильме Владимира Мотыля «Звезда пленительного счастья». Пока мы репетировали, возникли чувства. Когда я, уже окончив школу, увидел фильм «Весна на Заречной улице», мне показалось, что моя Нонна невероятно похожа на главную героиню. Это мне льстило. Как и то, что Нонна была красоткой и школьной модницей. За ней многие ухаживали. Но повезло только мне. Я ей понравился, и в конце концов у нас завязался роман. Мы даже целовались. Первый поцелуй состоялся в день моего рождения, когда мне исполнилось 17. Это я сам себе сделал такой подарок — поцеловал ее. И завертелось. До этого я хорошо учился, а тут мне стало не до того. Все пошло наперекосяк. Если бы не эти поцелуи, окончил бы школу с золотой медалью, а так получил серебряную. В доказательство своей вечной любви я вытатуировал букву «Н» на левом запястье. Татуировка сохранилась у меня до сих пор. Я, конечно, мог бы переделать ее на «В», начальную букву имени супруги, но не стал. Вера меня из-за этого поревновывала.

О Воркуте и «Комеди Клаб»

— После выпускного началась другая, вполне осознанная жизнь. В нее я вошел со страстным желанием стать актером. Я отправился покорять Москву, документы подал во ВГИК. Однако с треском провалился.
После этого провала у меня были четыре года удивительной взрослой жизни. Я был матросом в Баку, токарем на заводе в Астрахани, шахтером в Воркуте. Именно этот период я и считаю настоящим началом своей биографии. Началось все с Воркуты. После вступительных экзаменов под крылышко к родителям я решил не возвращаться. Уговорил своего товарища по комнате, который тоже не был принят в институт, ехать на Север. Мы выбрали Воркуту. В пользу этого города сыграло то, что там жили родственники — две мои двоюродные сестры. Это был крошечный серый городок, окруженный по диаметру зонами и шахтами. Нас взяли учениками на шахту № 32 в 30 километрах от Воркуты. И то, что мы туда попали, можно было считать большой удачей. Условия там были приличные, деньги мы получали громадные, северные. Даже в сравнении с зарплатой моего отца сумма казалась колоссальной. Но экономить я не мог и не хотел. Это тоже был один из опытов самостоятельной жизни. Все, что получал, я тратил на выпивку, друзей, танцы и столовки, которые вечерами превращались в рестораны. Все это было очень даже манящим. Мы гуляли допоздна, потом возвращались в общагу, заваливались на кровати и забывались коротким сном. Вставали в шесть утра и по морозу в маленьком дребезжащем автобусике ехали на работу. Спускались в шахту. И ощущали свою внутреннюю значимость.
Воркутинский опыт оказался необычайно полезным. С тех пор у меня нет и толики высокомерия по отношению к людям, которые не получили высшего образования и, может быть, как-то нескладно говорят, — к рабочему классу. Поварившись в трудовой среде, я увидел там много чрезвычайно талантливых, интересных людей. Они по-другому остроумны, чем «Комеди Клаб», но они так скажут, так припечатают словцом, будь здоров! Именно в Воркуте я стал записывать все любопытные шутки, интересные эпизоды, вести дневники. В свою последнюю картину «Зависть богов» вставил из своей записной книжки: «Пельмени разлепить, будем делать котлеты!»

О культурном шоке и вредной правде

— Каждый год я делал попытку поступать в театральные институты. Удачной оказалась только четвертая. Меня взяли на актерский факультет. Это было потрясение, культурный шок — рабочий мальчишка увидел на расстоянии вытянутой руки легендарных мхатовских актеров! Меня поражало все: как они одеваются, рассказывают анекдоты, ведут себя с молодыми. На меня все это действовало невероятно, потому что я попал в мир, с которым совершенно не сталкивался в своем детстве и юности.
За время обучения узнал много нового о жизни, устройстве мира, о том, что хорошо и что плохо и к чему надо стремиться. Ценнейший опыт! Кое-что я усвоил лишь спустя много лет после окончания Школы-студии МХАТ. Например, у меня долгие годы было книжное представление, что друг другу нужно говорить только правду. Это заблуждение. Я был шокирован, когда слышал, как люди ругают режиссера или актера за глаза, а при встрече хлопают его по плечу и говорят: «Старик, как это было здорово! Ты молодец!» Это переворачивало мой мир, взрывало мой мозг. Я не мог понять, как можно так лгать?! Я был честен, как баран, и говорил: «Ты плохо играл!» И приобретал врагов. Очень быстро заработал себе скверную репутацию, люди стали меня сторониться. Только годам к 40-50 я понял, что выкладывать полную правду не нужно. Но, с другой стороны, я четко осознаю, что если бы эту истину усвоил лет в 20, то не состоялся бы как личность. Ни один мой фильм, ни «Москва слезам не верит», ни «Розыгрыш», ни «Любовь и голуби», не мог бы получиться без моей наивной позиции. Это я точно знаю. Поэтому отказываться от самого себя глупо.

О пересечении судеб и идеальном порядке

— С Верой я заговорил уже после вступительных экзаменов. Была эйфория — наконец-то я поступил, наконец-то я в этой среде! А рядом стояла она, моя однокурсница — невероятно красивая девушка с русой косой и пронзительными голубыми глазами. Я обратился к ней с каким-то, как потом оказалось, бестактным, вопросом. Она не слишком хорошо на него отреагировала. Но я был так счастлив, что не заострил на этом внимание. Я пригласил ее пойти вместе в пельменную пообедать. Она согласилась. Хотя, и я это отчетливо ощущал, видела во мне глубоко провинциального, плохо воспитанного мальчика. Она, конечно, сама была из провинции, но из актерской среды, притягательной для интеллигенции любого города. Вера имела совсем другое воспитание, нежели я. Была мне неровней и с первого взгляда симпатией ко мне не прониклась. А вот со второго — рассмотрела. И началась наша замечательная любовная семейная история. Уже на втором курсе мы поженились. Но я четко осознаю: не окажись мы на одном курсе, у нас не было бы никаких шансов и судьбы не пересеклись. Я был из другого мира, нежели она. Как ни странно, родители совершенно не дали мне никакого понимания, как вести себя в обществе. Они, конечно, внушили мне десять заповедей, но я не знал, что принято, а что нет. Не имел никакого представления о некоей дипломатии поведения в семье.
Из родительской семьи в семью, которую я построил с Верой, перенес всего лишь одну традицию — идеальный порядок. Это то, что требовал мой отец и что любила мать. Эту традицию я с некоторым скандалом утвердил в моем доме, потому что у Веры на первых порах вечно не хватало времени, чтобы убрать постель. Утром она вскакивала и бежала в институт, оставляя сваленное белье, говорила: «Какая разница? Потом уберу!» А я не терпел, если что-то было разбросано или не на своих местах. Вне зависимости от того, снимали мы квартиру, жили в общежитии или в отдельном собственном жилье. Но Веру можно понять: поначалу у нее просто не было времени на быт. Вскоре все наши разногласия этого плана быстро решились. Уже много лет все в нашем доме лежит ровненько и исключительно на своих местах, обувь составлена одна к одной, все прибрано, вычищено, без пыли, грязи, белье постирано и поглажено. Я обожаю идеальный порядок! В любви к порядку мы воспитали и Юлю. Правда, своих детей она воспитывает иначе. Она вообще к ним не строга. Считает, что они должны как можно меньше насилия испытывать. Посмотрим, чья модель поведения окажется наиболее привлекательной для жизни.

О муке мученической и предельно откровенных письмах

— Мои родители ни праздникам, ни подаркам не придавали значения. Это очень здорово отличалось от того, что есть в нашей с Верой семье. Она считает, что к каждому празднику должны быть приготовлены специальные подарки, написано что-то не типовое, а остроумное, с конкретным проявлением чувств к человеку. У нас так повелось: на дни рождения и Новый год мы делали стенгазеты со смешными подписями. Очень приятно — приходишь домой и видишь как на ладони какие-то важные эпизоды, которые произошли за год твоей жизни.
Вере принадлежит не только эта традиция со стенгазетами. Она придумала: если мы в разлуке, надо каждый день писать друг другу письма. И требовала этому правилу следовать. Я подчинялся и писал. Очень скоро это вошло в привычку. В письмах мы отчитывались: что произошло, что у меня на душе, о чем я думаю, чего хочу. И от нее я получал подробные письма каждый день. Теперь всю нашу переписку, накопившуюся за долгие годы совместной жизни, мы соединили. Все письма лежат, разложенные по полочкам на дачном чердаке рядом со стенгазетами. Я их не перечитываю. А надо бы! Я все думаю, что скоро сяду писать книгу. Мемуары. Не могу похвастаться хорошей последовательной памятью, тут-то письма и пригодятся. За всю жизнь написал их немало. К тому же они предельно откровенны…
Эти письма и праздники, и еще множество удивительных для меня вещей вошли в мою жизнь вместе с Верой и со Школой-студией МХАТ. Я ощущал благость, когда перечитывал рекомендованные нам по истории театра мемуары Софьи Гиацинтовой «С памятью наедине» или «Моя жизнь в искусстве» Станиславского. Думал: «Боже, какое у них было детство!» Описанные там семейные традиции были восхитительными, они облагораживали жизнь, делали ее изящнее, правильнее, красивее. Всем этим в моем кругу мы были обделены. Поверьте, если б я увидел хотя бы раз, что кто-то из моих друзей на день рождения получает подарок наподобие тех, что позже дарила мне Вера, я бы этим интересным опытом воспользовался и обязательно бы на себя примерил. Но ничего подобного я не видел.
К сожалению, я так и не научился делать подарки. Для меня это всегда мука мученическая! Не могу весь год держать праздничные даты в голове, куда-то специально заходить и думать: вот это пригодится на день рождения, а это надо купить для другого повода. У меня бывает так — подступает чей-то день рождения, и я бегу сломя голову, чтобы купить банальный букет цветов и духи. А люди в состоянии изобрести что-то, что запомнится потом на всю жизнь. Если честно, в моей жизни запомнился только один подарок, которым я горжусь, — Volkswagen Passat, ключи от которого я преподнес дочери на свадьбу. Это был и для меня поступок, и для нее подарок.

Об устройстве мироздания и актерском успехе

— Человек я не религиозный. Религиозные сентенции на нынешнем этапе жизни мне представляются неглубокими. Гораздо больше, чем из религии, я черпаю из науки. И не представляю, как, например, примирить христианство с Дарвином. Церковники его отрицают, а это глупо. Меня гораздо больше, чем религиозные постулаты, восхищает совершенство мироздания и устройства природы как таковой. Видимо, я пантеист. Фигура Творца меня не впечатляет. Мне куда более интересна теория о смене видов и выживании сильнейших. Мне кажется, изучая это, можно получить гораздо более богатое понимание жизни, чем на основании религиозных догм, обрядов и молитв. Думаю, что религия не дает ответов на главные вопросы жизни. Но я знаю массу людей, которым она очень даже помогает. Хотя бы дает возможность смириться со смертью, дает надежду, что это не конец и душа после кончины тела обретет жизнь вечную, дает возможность поверить в собственное бессмертие.
Смысл жизни, по моему разумению, заключается в самореализации. Рожденный на свет человек должен понять, в чем его предназначение. Это очень важно. Потому что возможность свернуть с дороги есть у каждого. Например, человек приехал поступать в вуз, но провалился — и тут же пошел в другой институт, окончил его, стал выстраивать карьеру, например, инженера. А мог бы стать талантливым режиссером или художником, или гениальным хирургом, но просто не рискнул идти дальше или не смог. В наши дни трагичность ситуации удесятеренная: деньги определяют едва ли не все, и многие молодые люди не могут оплатить свое образование. Поэтому я стараюсь к себе на курс во ВГИК взять талантливых ребят из глубинки. Понимаю, если уж человек приехал с Камчатки, его надо брать уже за то, что он добрался до столицы. Я ему обязательно дам шанс переменить жизнь, узнать свое предназначение и реализовать его. Потому что это — главное в жизни.
Кстати, я и сам не сразу понял, что моя судьба — режиссура. Я страстно хотел быть актером, упорно поступал, а добившись своего, ощутил — что-то не то. Это было странно, ведь вроде бы мечта осуществилась, я учусь, веду невероятно интересную жизнь, хожу в театры, напитываюсь каждый день ценнейшей информацией и новыми впечатлениями. Но чего-то важного не происходит — нет счастья, когда я выхожу на сцену, занимаюсь актерством. И у окружающих, которые видят мое исполнение, большого счастья нет. После окончания актерского факультета Школы-студии МХАТ я оказался совершенно невостребованным. Для меня это было мучительно. Ощущение такой общей заморозки. Но я это пережил и через некоторое время уже изучал режиссуру у Михаила Ромма.
И только когда я занялся режиссурой, понял: это мое дело! Снимать, монтировать, копаться в пленке, склеивать куски, смотреть, что получилось, снова склеивать — такое удовольствие. А потом, когда, показывая свой первый учебный фильм «К вопросу о диалектике восприятия искусства, или Утраченные грезы», я почувствовал, что «поймал» зал, что меня понимают, просто ошалел от наслаждения!
Странным образом актерский успех меня настиг в ту пору, когда я об этой профессии практически забыл. Именно в это время я стал помогать своим друзьям по ВГИКу в их учебных работах. Потом Шурик Павловский уговорил меня сыграть главную роль в его дипломном фильме «Счастливый Кукушкин». С этого момента началась моя судьба киноактера. В итоге у меня за плечами больше 70 картин. Даже сейчас у меня в работе одновременно пять картин. Одна из них скоро появится на экране — «О, счастливчик!».

О судьбе, чудесах и комплекте несчастий

— Трудности закаляют. Дают большую широту понимания жизни. Преодолевать собственные несчастья полезно. Это настаивает тебя, как хорошее вино. Без переживаний человек не может состояться. Думаю, страдания запрограммированы каждому человеку при рождении. Они входят в комплект жизни. Мне везет — я отделываюсь мелочами. Читаю в газетах про страшные человеческие судьбы, горькие потери и думаю: «Боже мой, как же человек с этим справляется и еще выживает?!» Помню, как сердце сжималось, когда видел этого несчастного Виталия Калоева, жителя Владикавказа, который в авиакатастрофе потерял сразу жену и обоих детей — дочь и сына. Смысл его жизни был разрушен. Если бы в его сердце не родилось желание отомстить нерадивому диспетчеру, по вине которого погибла его семья, Калоев, скорее всего, не выжил бы. Историй о подобных потерях множество, и я счастлив, что жизнь отводит от меня такие катастрофы, посылая мелкие или крупные неприятности. С ними я справляюсь. У меня даже выработалась почти оптимистическая философия: я думаю, что жизнь дает мне испытания взамен настоящих несчастий.
Так что я действительно верю в судьбу. Могу даже доказательную базу подвести под это утверждение. Вы считаете, что это не сочетается с моим материализмом? Знаю. Но ничего поделать не могу. Люди пытались разгадать, что такое судьба, еще со времен Древней Греции и Египта, но так и не смогли ответить на этот вопрос. Но это не значит, что ее не существует. Я ощущаю, что и в моей жизни есть некая предписанность. Хотя, как ни крути, я очень много работал, ходил разными дорогами, чтобы состоялась моя судьба.
В ней оказалось немало чудес! Не могу не отнести к ним вручение «Оскара» фильму «Москва слезам не верит». Ни по каким законам эта картина не должна была получить награду. Я был явным аутсайдером среди претендентов на премию, так как соревновался с Куросавой, Трюффо, Карло Саурой и Иштваном Сабо. Трое из них уже были оскароносцами. Положение усугублялось тем, что дело происходило до перестройки, в период, когда СССР объявили «империей зла». Победа моего фильма была потрясением. Она поддержала этот фильм и меня. Потому что, когда «Москва…» вышла на экраны, элита кинематографа ленту категорически не приняла, несмотря на невероятный успех у зрителей. История попадания моего фильма в номинанты на «Оскар» весьма запутанна. Потому что на премию его выдвигали не русские, а американцы. Сперва фильм послали на Берлинский фестиваль, где он ничего не получил. Однако зрители приняли картину хорошо, это заметили американцы и за сущие копейки приобрели картину. Фильм прошел в американском прокате с ошеломительным успехом. Даже получил приз американских продюсеров за лучший результат года. Разница в том, сколько денег было вложено в приобретение фильма, и сколько было получено в результате его проката, была колоссальной. Прокатчики заработали в 40 раз больше, чем потратили. Это так впечатлило американцев, что они выдвинули ленту на «Оскар».

Об отцовском млении и гастрономических впечатлениях

— Появление картины — живородящее ощущение. Впервые я это понял, когда снимал «Розыгрыш». Потом и при следующих картинах. Режиссерских работ у меня немного. Больше бы, наверное, не выдержал. Потому что само рождение фильма у меня проходит чрезвычайно мучительно. Это болезненный, тяжелый, страшный процесс. Когда каждое утро просыпаешься в ужасе: «Боже мой, сегодня съемка, а я к ней не готов!»
Всю свою жизнь я жил от картины к картине. Так что все мои радости были связаны именно с режиссерскими успехами. В череде ярких воспоминаний, помимо премьер фильмов, есть еще один яркий эпизод — рождение Юли. Когда она появилась на свет, я был молод и отцовство воспринял достаточно спокойно. Возможно, счастье отцовства, его скрытый смысл открываются мужчинам в более зрелом, если не сказать, в позднем возрасте. Мление, которое испытывают матери при виде ребенка, я стал испытывать лишь при виде внуков. С Юлей ничего подобного не ощущал. К тому же она родилась, когда я снимал. Фильм был документальным. Его заказали к 50-летию ВГИКа. Дочка родилась в промежутке между съемками. Мне позвонила Вера, сказала, что рожает. Я довел ее до роддома пешком. Это было рядом. Побежал прибираться в квартире. Потом снова побежал в роддом. Ходил возле здания кругами, смотрел на одно горящее окно, где, по моим соображениям, должна была быть моя жена, и страшно переживал. Дождался, когда Вера родит, и уехал вечером в Ужгород делать большое интервью с Сергеем Бондарчуком, который снимал «Ватерлоо». Бондарчуку я приглянулся, и он уговаривал меня остаться и работать вместе с ним. Но я отказывался: «Не могу, жена сегодня дочку родила!»
То, что Вера родила девочку, было для нас обоих огромной неожиданностью. Мы ждали мальчика, даже имя придумали — Егор. Тогда УЗИ не делали, но даже врачи в один голос по сердцебиению предсказывали, что родится мальчишка, очень крупный. Ребенок на самом деле был крупным. Вера утверждала, что переносила ребенка целый месяц и дочь родилась десятимесячной. Врачи не возражали, так как, по их прогнозам, роды действительно должны были пройти в июне, а Юля родилась в конце июля.
Когда в семье появился младенец, начался сумасшедший дом. Все смешалось: и съемки, и пеленки. Я помогал как мог, бегал поутру, когда еще за окном было черно, на молочную кухню, качал Юльку, пеленал. Она все время плакала. Мне приходилось невероятно тяжело, Вере — еще хуже.
По сути, дочерью все время занималась жена. Она отодвинула меня от воспитательного процесса. Она знала, во сколько Юле вставать в детсад, а потом в школу, как подшить воротнички и где лучше купить колготки, — все от начала до конца. Возможно, если бы родился мальчик, я бы был более активным воспитателем. Зато когда дочка подросла, я стал водить ее в театр, кино и рестораны. Самый первый ресторан, где мы побывали вдвоем, — в Доме кино. Юлю в детстве я сводил в десятка два отличных ресторанов, и у нее появились вкус и понимание разнообразия кухонь. Как выяснилось, мы с ней любим одно и то же — итальянские и грузинские блюда. Своих внуков я, как и дочь, довольно часто беру в рестораны. Стараюсь выбирать самые хорошие, не банальные, чтобы остались сильные впечатления. Больше всего их потрясли «Метрополь» и «Савой».

Об идеальном деде и воспитательной стряпне

— Ощущения отцовские сильно отличаются от дедовских. На Тасе и Андрее я больше сосредоточен, чем на маленькой Юле. С возрастом стал внимательнее, трепетнее, нежнее. Не буду врать, что я идеальный дед и постоянно провожу время с ними. Я зарабатываю деньги, и у меня не было даже дня, чтобы я остался с внуками наедине. Я отодвинут и от этого процесса, между мной и внуками стоят мама и бабушка. А я уже на третьем месте. Но я и этому месту рад. Рад моментам общего сидения за столом. И появившаяся не так давно в нашей жизни дача стала в этом смысле очень здорово нас объединять. Хотя и раньше Андрей и Тася приходили к нам с Верой домой обедать. Каждое воскресенье я готовлю вкусный обед. В этом смысле я очень ответственный. Причем готовлю очень хорошо. Моя стряпня — это мое участие в воспитании внуков. Они приходят, рассаживаются за столом, с аппетитом уплетают все и в конце произносят коронную реплику: «Ах, как вкусно дед готовит!» По их довольным лицам я вижу — не врут. Да я и сам знаю, что вкусней моих борщей нет, что у меня получается роскошная жареная картошка. И что мясо, которое я покупаю на рынке и готовлю, тает во рту. Я могу и отбивную из него сделать, и бефстроганов, и запечь его — все что угодно. Вообще, я только пирожки не пеку.
Каждую неделю я хожу закупать продукты на базаре. Тщательно все выбираю, покупаю только самое лучшее. Помидоры, огурцы, зелень там имеют особый вкус. Когда к нам приезжают дети, накрываем стол со всей этой ароматной зеленью, с зеленым луком, кресс-салатом, кинзой, петрушкой, укропом. Рядом ставится моя жареха. И все это уплетается за обе щеки. Недавно я вернулся из Астрахани, положил в холодильник привезенную оттуда свежайшую осетрину. Когда дети с Юлей и Верой вернутся с отдыха, я приготовлю им уху. Будет потрясающе вкусно! Еще к их приезду накручу котлет, сделаю плов, еще каких-нибудь блюд, чтобы не надоело, и положу в холодильник. Им этих запасов хватит на неделю. Знаю, у Юли времени не будет. А так внуки будут питаться очень даже вкусно и разнообразно.

О ночных трудах и источнике бесконечных положительных эмоций

— Дача у нас появилась несколько лет назад. Это источник бесконечных положительных эмоций. Когда я приезжаю сюда, на мою душу спускается благодать — свежий воздух, природа, оторванность от цивилизации, шикарный дом, где нет ни одной непродуманной, не рожденной в скандалах и даже драках детали. И этот наш дом меня восхищает буквально так же, как фильм. Ибо недаром сказано, что человек должен построить дом, посадить дерево и родить сына. Или дочь. Так вот это счастье построить свой дом мы на закате жизни ощутили. Всю жизнь мы почему-то думали, что тот самый «дом» — это квартира. Не-ет. Дом — это дом. Он должен стоять на земле, а не зависать на двенадцатом этаже.
Правда, на даче мы не живем постоянно. В этом несчастье. Недавно я пытался подсчитать, и получилось, что в году мы бываем здесь всего месяц. Это ужасно! Но выстроить график так, чтобы приезжать сюда каждый день, — об этом не может быть и речи. Дети учатся. Их нельзя вырывать из города. Разве что на каникулы. К тому же на это время у них набирается масса дел. В прошлом году у Юли в квартире был ремонт, детей пришлось перевезти сюда на целый месяц без перерыва, и, по-моему, они были просто счастливы. Обычно в месяц они выбираются сюда дней на пять от силы. Это неправильно. Мы отладим эту систему. Если купим вертолет.
Пока же дача — это мое большое, но не ежедневное удовольствие. Среди маленьких ежедневных радостей на первом месте книги, фильмы и «неправильное» утро, когда можно никуда не спешить и валяться в постели сколько вздумается. Потому что нет отвратительней ощущения, когда ты открываешь глаза по звонку ровно в восемь утра и к девяти мчишься на какую-нибудь деловую встречу. Я сова, и мне всю жизнь было мучительно вставать рано. Обычно днем я работал, а потом приходил домой и ночью писал на кухне сценарии, много курил, ходил туда-сюда. Так мне лучше думалось. Это ночное время было для меня невероятно плодотворным. Дом погружался в тишину, суетные дела — готовка еды, уборка — прекращались. Я садился и с наслаждением погружался в работу. Ложился не раньше четырех ночи. В те годы я корил себя за леность, хотя делал очень много. Вообще, в молодые годы, лет до сорока, я многое придумал, родил именно в творческом смысле.

О смысле смерти и очень стыдных вещах

— В моей жизни большие перемены. Я вступил в возраст, когда начинают терять друзей. Ушел Коля Лавров, замечательный актер, с которым мы были очень дружны. Коля Кошелев, кинорежиссер, однокурсник по ВГИКу и мой родственник, муж Вериной двоюродной сестры. Одноклассники умирают один за одним. К счастью, я страхом смерти не наделен. Никогда не боялся говорить о смерти и обсуждать моменты собственной смертности. В нашей семье мы спокойно об этом рассуждаем, понимая, что жизнь человеческая конечна и надо уйти достойно. Так же, как надо достойно прожить эту жизнь, чтобы не было причитаний: «Ах, Боже мой, я таких подлостей наделал, а тут как раз умирать надо. А я не успел извиниться!» Такого состояния быть не должно.
У меня очень практичный взгляд на жизнь, совершенно без всякой надежды на продолжение, на вторую серию, на то, что на том свете повидаемся, там все приведем в порядок. Ничего этого не надо. Достаточно одной жизни на этой земле. Достаточно того, что ты здесь сделаешь и что после себя оставишь. Вот это и есть бессмертие. Все, что задумано, надо делать здесь и сейчас, а не откладывать на потом.
Часто люди рассуждают о смысле жизни, забывая о смысле смерти. Он не менее велик. Это подведение некоей черты. Если жизнь бесконечна, то остается надежда на второе тысячелетие или столетие собственного существования, что там удастся исправить все, что испортил. Жизнь должна быть конечной, и под ней должна быть подведена жирная черта. Она и должна обозначить, для чего ты родился и что успел сделать. Как известно, нельзя называть свою жизнь счастливой до последней секунды своего земного пути. Только закрывая в последний раз глаза, человек может прошептать, что прожил счастливо. Потому что всю жизнь можно испортить буквально за два дня до смерти. Можно сделать что-нибудь такое поганое, что будет преследовать твою память и после твоей смерти.
В моей жизни много стыдного. Много очень стыдных вещей происходит в жизни каждого человека — это известно всем людям, которые занимаются самоанализом. Я всегда заострялся на своих ошибках, по характеру я самоед. Даже годы не сумели меня в этом смысле отшлифовать. Обычно я очень недоволен всем, что делаю. Мои дневники заполнены рассуждениями по поводу того, правильно ли я живу и что надо изменить, чтобы стать лучше. Я не скрываю, что перечеркнуть, вымарать, вырезать, как кусок пленки, из своей жизни хотел бы многое. Самое гадкое, что эти стыдные вещи всплывают тихо и неожиданно из сорока-, а то и пятидесятилетней дали. И мне, пожилому человеку, приходится краснеть.
Многие люди хотят вернуть себе молодость. Я бы этого не желал. Потому что в юношеские и молодые годы делаешь наибольшее количество глупостей и подлостей по всякому поводу. Но, несмотря на это, все же думаю, что в целом по отношению к семье, к друзьям я человек хороший, порядочный. С годами понимаешь, что все эти отвратительные вещи отмерены человеку так же, как определенное количество несчастий и страданий в его земной судьбе.

Владимир Меньшов

Когда и где родился: 17 сентября 1939 года в Баку
Знак зодиака: Дева
Семья: жена — Вера Алентова, народная артистка России; дочь — Юлия Меньшова, актриса; зять — Игорь Гордин, актер; внуки — Андрей (11 лет) и Таисия (6 лет)
Образование: в 1965 году окончил актерское отделение Школы-студии МХАТ, в 1970 году — аспирантуру ВГИКа под руководством Михаила Ромма
Карьера: снялся более чем в 70 картинах, среди них: «Человек на своем месте» (1972), «Последняя встреча» (1974), «Перехват» (1986), «Где находится нофелет?» (1987), «Чтобы выжить» (1993), «Участок» (2003), «Ночной дозор» (2004). В 1976 году дебютировал в игровом кино в качестве
режиссера фильма «Розыгрыш». Снял семь картин
Награды и звания: «Оскар» (1980) за фильм «Москва слезам не верит». Лауреат Государственной премии СССР (1981, за ту же картину), заслуженный деятель искусств РСФСР (1984), народный артист России (1991), кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» IV степени (1999)
Вкусы: еда — итальянская, грузинская и среднеазиатская кухня; напитки — виски и коньяк; книги — «Былое и думы» Герцена; кино — «8 1/2» Феллини; музыка — Шопен, Бетховен, Рахманинов; авто — Honda Legend

Наталья НИКОЛАЙЧИК, ООО «Теленеделя», Москва (специально для «ЗН»), фото Арсена МЕМЕТОВА