Библейский апокриф гласит, что на кольце легендарного царя Соломона была выгравирована надпись на древнем, давно забытом языке: «Все пройдет, кроме вечности». И когда царь грустил, он читал этот мудрый девиз и утешался душой, потому что понимал: грусть тоже пройдет. Грусть-то, может, и проходит, но, сколько существует человечество, не проходит стремление многих юристов привлечь к уголовной ответственности человека, который случайно пробегал мимо. Иногда это связано со стремлением показать свою власть, а иногда – с нежеланием признавать собственные ошибки.

Преамбула

В Гражданском процессуальном кодексе и Республики Беларусь, и канувшего в Лету СССР, и всех европейских стран со времен Наполеона Бонапарта существует статья, которая гласит, что «в случае отсутствия нормы права, регулирующей спорные правоотношения, суд применяет норму права, регулирующую сходные отношения (аналогия закона), а при отсутствии такой нормы права суд, разрешая спор, исходит из общих начал (принципов) и смысла законодательства (аналогия права)».

Между тем уголовное процессуальное законодательство, и это вдалбливают в головы всем студентам юрфаков еще в первом семестре, безжалостно требует: в уголовном процессе аналогии права и закона неприемлемы!

– Но почему? – спрашивали мои студенты. – Разве не справедливо, когда негодяя привлекают к ответственности, даже если его вину не удалось доказать?

– Нет, мальчики и девочки, – отвечал я, – несправедливо. Представьте себе, что вас сажают в тюрьму, руководствуясь только «революционным» правосознанием судьи.

Но мальчики и девочки не проливали кровь в гражданскую войну, а потому мои теоретические вздохи были им столь же понятны, сколь тигру – вегетарианская диета. Тогда я приводил следующий пример.
– Вспомните времена культа личности. За невинный анекдот человеку «по аналогии» могли вменить антисоветскую агитацию и пропаганду, потому что статьи «за анекдоты» нигде никогда не существовало…
Стоеросовые мальчики и девочки все равно ни черта не соображали. Культ личности лежал от них еще дальше, чем набеги Аттилы на Рим. И тогда, тяжело вздохнув, я рассказывал им грустные, словно бесконечные вдовьи ночи, истории, после которых вопросов об аналогиях права и закона больше никогда не возникало.

История первая. Раввин

Жил-был в Гомеле в 1927 году раввин городской хоральной синагоги Рувим Шойхет. Что такое судьба раввина во времена торжествующего большевистского атеизма, не понимали иногда даже сами раввины. Революция отменила пресловутую черту оседлости, но не смогла отменить бытового антисемитизма. К тому же ГПУ в связке с Союзом воинствующих безбожников всеми силами пыталось «разъяснить» населению, что религия, по известному выражению, – опиум для народа, посему в светлое коммунистическое будущее надо идти с трезвой головой, а не ширяться наркотиками в божьих храмах. Слово «разъяснить» ставлю в кавычки, ибо в те времена оно имело и второе значение: расстрелять.
И случилось так, что именно дело Шойхета стало тем оселком, на котором власти впервые применили аналогию закона.

Иудейская религия требует, чтобы на восьмом дне жизни мальчика раввин совершил над ним обряд обрезания. Шойхет от своих обязанностей не уклонялся, несмотря на неоднократные строгие предупреждения оперуполномоченных в фуражках с лазоревыми околышами. Да и как он мог уклониться, если революция революцией, а жизнь простого человека слаще от этого не стала и иногда не мог этот простой человек даже детей накормить. В таких условиях обращение к богу было единственной отдушиной в затхлом быту.

28 июня Шойхет совершил очередной обряд. Возможно, все закончилось бы как и ранее, но на беду мальчик, которого тайком от родителей принес в синагогу дед, был сыном начальника Гомельской милиции. Партийные органы не могли спокойно смотреть, как видный большевик в быту занимается контрреволюционной деятельностью, и поставили перед начальником жесткое условие: либо он кладет на стол партбилет и отправляется по этапу в северный лагерь, либо своей властью разбирается с непокорным раввином.

Но не было в Уголовном кодексе статьи, которая карала бы за отправление религиозных культов, и Шойхета арестовали по обвинению в совершении обрезания.

Три месяца томился в темнице Шойхет. Его история прогремела на весь Советский Союз. Юристы разделились на два лагеря. Половина из них, возглавляемая директором института права Академии Наук БССР Евгением Пашуканисом, утверждала, что Шойхета судить не за что: наказания за обрезание в Уголовном кодексе не существует. Вторая половина, которую вел в бой ректор Московского университета вечно проклятый Вышинский, считала, что власть имеет право и обязана применить аналогию закона. Какую – неважно, это дело суда, но Шойхету надо так врезать по сусалам, чтобы раз и навсегда отбить у него охоту компрометировать политику партии.

Страсти накалились до такой степени, что и Пашуканис, и Вышинский выразили желание лично участвовать в процессе. Пашуканис – защитником Шойхета, Вышинский – обвинителем. Мелкое по своей сути дело стало знаковым. Все понимали, что речь идет не о какой-то химерической свободе совести, а о том, куда направится социалистическое правосудие и, соответственно, в какую сторону развернется вся политика саблезубого советского государства. (От себя добавлю, что этого противостояния Вышинский Пашуканису не простил, и спустя десять лет, уже будучи Генеральным прокурором СССР, лич-
но подписал ордер на его арест и санкционировал расстрел.)

Допросив свидетелей, выслушав пламенные речи адвоката и прокурора, суд удалился в совещательную комнату. О чем спорили трое суток судья и народные заседатели, мы уже никогда не узнаем, но когда коллегия появилась в зале вновь и огласила приговор, присутствующие впали в ступор. Коллегия применила-таки аналогию закона.

– Поскольку Уголовным кодексом БССР 1925 года наказание за совершение обрезания не предусматривается, подсудимого следует оправдать. Однако суд считает необходимым применить аналогию закона и осуждает Шойхета Рувима Ноевича к пяти годам лишения свободы за незаконное, без медицинского образования, производство аборта.

История вторая. Огонь и пепел

К 1982 году в Минске насчитывалось больше полутора миллионов жителей. Город разрастался, и стало очевидно, что он задыхается в кольце кладбищ. Мертвыми опухолями набухали вокруг него Чижовское, Северное, Михановичское кладбища. Логичным и давно ожидаемым выходом из ситуации было признано строительство крематория. 1 сентября 1984 года он был торжественно открыт.

Трехбашенная громада из кирпича цвета запекшейся крови глотает распахнутыми зевами скорбные похоронные процессии; скупо и заученно бубнят утвержденные у самого высокого начальства тексты распорядители, и под рвущие душу баховские «Страсти по Матфею» немой гроб низвергается в черную бездну. «Все пройдет, кроме вечности»!

Работа у печей одна из самых тяжелых и самых высокооплачиваемых. Не многие выдерживают ее. Но те, у кого сердце поросло шерстью, не хотят увольняться ни под каким предлогом.

В 2000 году такая страсть к работе в этом аду стала понятна: при проверке выяснилось, что бригада тех самых рабочих, в обязанности которых входило просеивать пепел сожженных после кремации, наладила выгодный бизнес.

Они воспользовались тем, что очень часто родственники не хотят обделять умершего и при трупе остаются золотые коронки и ювелирные украшения, которые тот любил в жизни. Проходимцы собирали оплавленный драгоценный металл и сбывали его в скупку.

Казалось бы, налицо стопроцентная статья «Надругательство над трупом или могилой»: «Карается лишением свободы на срок до трех лет, надругательство над трупом или могилой, либо похищение трупа, либо похищение предметов, находящихся в захоронении». По этой статье и возбудили уголовное дело, приговорив каждого из мерзавцев к максимальному сроку.

Адвокаты осужденных крематорских рабочих встали на дыбы и забросали вышестоящие суды кассационными и надзорными жалобами. «Для пересмотра приговора нет оснований», – таков был неизменный ответ в течение трех лет.

– Но послушайте, – стучались во все двери адвокаты, – здесь нет надругательства над трупом, потому что пепел уже не труп. Здесь нет надругательства над могилой, ведь пепел еще не был ссыпан в урну, а урна еще не стояла в колумбарной стене. По этой же причине нельзя вменять похищение предметов, находящихся в захоронении: захоронение еще не создано. Налицо дыра в законе – подсудимые совершили аморальнейший поступок, но не сделали ничего, что описывается Уголовным кодексом. Это золото никому не принадлежало, потому что родственники добровольно отказались от него, а мертвый человек владеть ничем не может.

И однажды, когда тюремный срок был закончен, а осужденные вышли на свободу, достучались!
– Вы правы! – сказал высокопоставленный чин Верховного Суда. – Надругательство не просматривается, но и оправдать задним числом мы никого не можем. А потому применим аналогию: будем считать, что сидели они за кражу. Не имеет значения, что присваивали они то, что никому не принадлежит. Гражданский кодекс требует, чтобы человек любую находку сдавал в милицию, а они свои находки не сдали. Следовательно, обокрали государство…

Никогда не говори: «Когда?»

И, услышав про аналогию в уголовном законодательстве, мои студенты сначала хихикали, потом замолкали, а в глазах их проскальзывала мудрая мысль, выгравированная на давно оплавившемся и исчезнувшем в мировом пространстве перстне царя Соломона: ничего; все пройдет, кроме вечности. Пройдет и правоохранительная страсть привлекать людей к ответственности ни за что. Когда-нибудь правосудие действительно станет правосудием.

Наивные! Десять тысяч лет существует человечество: по меркам каждой отдельной жизни – целая вечность, а мечта о справедливости остается втуне. И применительно к ней скажем, что не прав был Соломон: скорее, вечность тоже пройдет…

Глеб ГОНЧАРОВ, юрист, «ЗН»