В издательстве «Вагриус» вышла книга Леонида Якубовича «По чуть-чуть…» Мы прочли ее и узнали, почему шоумен считает себя природным катаклизмом, по какой причине он ездит на лифте только до восьмого этажа и о чем однажды попросил верблюда.

Я начал бегать до того, как родился

«Мне 64 года, и всю свою сознательную жизнь, т. е. последние два-три года, я предполагал, что у меня есть чувство юмора. Я не знаю, на чем именно было основано это мое предположение. Может быть, на том, что я вечно вляпываюсь в какие-то немыслимые истории и это страшно веселит всех окружающих. <…> Практически каждый раз, куда бы я ни ехал на поезде или на самолете, на моем месте кто-нибудь сидит. Я могу купить билет за неделю, за месяц, за год – это не имеет значения. Я могу прийти за час, за два, за день до отправления – бессмысленно. Этот, который уже сидит на моем месте, пришел раньше. Я не знаю, когда раньше. Раньше, и все. Может, за минуту до меня, может, за две. Может, он вообще родился на моем месте и прожил тут всю жизнь, чтобы дождаться того момента, когда приду я и он сможет наконец радостно объявить, что тут занято. На мне заканчивается все, что может, и все, что не может закончиться в принципе. Я не говорю о любых типах автоматов – с водой, с соками, с газетами, с билетами, с пончиками, с собачьим кормом. На мне в Неаполе закончились креветки на всем побережье во всех ресторанах! На Мальте родничок в виде головы льва, из которого пили все туристы всего мира со дня основания Мальты, усох в одночасье, стоило мне только посмотреть в его сторону. В Тель-Авиве жена Влада Листьева предложила нам вместе сфотографироваться на фоне грандиозного фонтана. Хотя я ее предупреждал о последствиях. Я сказал ей: «Не надо этого делать. На всякий случай не надо!» Она не послушалась. Мы с Владом встали у фонтана, его жена подняла фотоаппарат. В ту же секунду фонтан умер. Он бил всю жизнь со дня основания Израиля, он был символом бессмертия, пока я не подошел. В Мюнхене в пивной на мне кончилось пиво. В Риме в шикарном ресторане на мне кончились спагетти. В Танзании в сезон дождей при мне три дня стояла такая жара, которую не помнят даже аборигены. Они сказали – какой-то природный катаклизм. Дураки. Природный катаклизм – это я. Я извиняюсь, но подо мной дважды пополам раскалывался унитаз. В гостиницах. В Минске и в Берлине. Заводской брак. Я понимаю. Бывает. Но ощущения, если честно, незабываемые. Я привык, я не обращаю на все это внимание, тем более что это страшно веселит всех, кто меня знает. <…>

Некоторые рождаются в рубашке, некоторые – с «серебряной ложечкой во рту», я родился с пятью электричками в заднице, которые всю мою жизнь носятся со свистом в разные стороны. Я начал бегать до того, как родился. Мать говорила, что я так толкался у нее в животе, как будто пытался пробиться наружу вне очереди. Я могу сидеть на одном месте минут пять, ну максимум шесть, не больше.
Однажды я научно определил предел моего терпения. Восьмой этаж. Я живу на девятом. В лифте я могу ехать только до восьмого, потом выхожу к чертовой матери и иду дальше пешком».

Мы не любим друг друга – я и тесто

«Я родился в три часа ночи. Как раз до этого, вечером, бабушка замесила тесто для праздничного пирога. На кухне сушилось белье, и она выставила кастрюлю с тестом на табуреточке в коридоре. И предупредила соседку, что тут у телефона стоит ее тесто. Отец в эту ночь дежурил допоздна и пришел домой часа в два. Лег спать. Ночью позвонили из роддома сказать, что я уже тут. Отец вскочил с кровати и в трусах ринулся в коридор к телефону. Естественно, в темноте налетел на эту табуретку. И рухнул вместе с ней на пол. При этом он успел схватить телефонную трубку и оторвал ее вместе с проводом к чертовой матери. Соседка наша, милейшая женщина Мария Иокимовна, выскочила в ночной рубашке на грохот в коридор, поскользнулась на вывалившемся из кастрюли тесте и повалилась на отца. Моя бабуля стала истерически хохотать, и у нее, как обычно, вывалилась челюсть. Соседская собака, здоровенная овчарка Аза, решила, что это ей кинули косточку, и сгрызла бабкину челюсть в одно мгновение. Соседкин муж Иван Терентьевич, железнодорожный генерал, который выскочил в коридор в трусах, но в кителе, размахнулся ногой, чтоб дать собаке пинка, но тоже поскользнулся и, уже падая, пинка все-таки дал, но не собаке, а бабушке моей Полине Савельевне, которая тут же и накрыла собой всю эту кучу-малу. И они сидели на полу все в тесте и хохотали, как сумасшедшие. А потом пошли на кухню, и стали пить водку, и хохотали до икоты. О том, что я родился, отец узнал только в девять часов утра, когда пришел на работу. <…>
Я не люблю тесто. Оно не любит меня. Не знаю почему. У нас это взаимно. Я замечательно умею готовить. Я знаю несколько сотен славных рецептов, и моя родня вообще не выходит на кухню, когда я дома. Я люблю готовить. Я занимаюсь этим лет пятьдесят. Но я не могу справиться с тестом. Не могу, хоть тресни.

Бабушка моя, Полина Савельевна, божий одуванчик, светлая ей память, готовила потрясающе. <…> Дед с бабушкой поженились в тысяча девятьсот тринадцатом году. Ей было восемнадцать, ему – двадцать семь. Я не знаю, зачем он на ней женился. Она не умела вообще ничего. Даже больше чем ничего. Правда, она была чертовски красива, но это хорошо первые три дня. Ну, четыре. Ну, неделю. Но потом от голода начинает кружиться голова, и тебе уже плевать на пышную косу ниже пояса и зеленые глаза. У них была прислуга, но по традиции «молодая» должна была в медовый месяц показать, на что она способна сама. То есть что она умеет делать по дому. Она не умела ничего: ни шить, ни готовить. Она умела говорить. Я думаю, бабушка Поля начала говорить еще до рождения. Она говорила все время. Она говорила утром, днем и вечером. Ночью она говорила тоже. Дед этого, видимо, не знал. Это было для него полной неожиданностью. Весь медовый месяц он только и делал, что хотел вставить хоть слово. Ничего не вышло. Понятия не имею, как родился мой отец. Видимо, она на минуту замолчала. Может, задумалась, может, зевнула, не знаю. Думаю, иначе вообще бы ничего не случилось и наш род прервался бы еще в начале прошлого века.

Дед бы, конечно, убил бы ее через месяц, но бабушке страшно повезло. Началась война. Дед был медиком, и его отправили на фронт с санитарным поездом. И бабушка поехала вместе с ним. Во-первых, кроме него, ей не с кем было поговорить, а во-вторых, соседи сказали, что, если она не уедет с дедом, они сами уедут с ним вместо нее.

<…> Бабка, очевидно, так бы и утонула в грязной посуде и в картофельной шелухе, но старик повар, который по случаю оказался в этом санитарном поезде, взял ее к себе подмастерьем. Все-таки жена врача. И за два года обучил ее великому кулинарному искусству.

О, это был не просто повар. Этот старик, оказалось, когда-то был поваром у князей Юсуповых. Почему он от них ушел и как попал в санитарный поезд – загадка, но факт остается фактом. То, чему он ее научил, не найти ни в каких кулинарных справочниках. На кухне она творила чудеса. Запахи стояли такие, что соседи по коммуналке падали в обморок, а те, что жили на других этажах, сходились у дверей ее квартиры, чтобы понюхать хотя бы замочную скважину.

По воскресеньям мы всей семьей – папа, мама и я – приезжали с Земляного Вала к ней на Нижнюю улицу на обед. Лично я ждал этого всю неделю. Отец тоже. Мать делала вид, что ей все равно, но втайне записывала в тетрадочку все бабкины рецепты. Без всякой, между прочим, пользы. Готовить мать не умела никогда, даже яичницу.

Мать, как она говорила, всю жизнь проработала в органах. Она была гинекологом. Она была очень хорошим гинекологом, и пациентки ее прямо обожали. Но дома она не умела ничего. Однажды в шестом классе меня назначили на роль шута в школьном спектакле. Это была «Двенадцатая ночь» по Шекспиру. И родителям было велено сшить нам костюмы. Мать пошла в магазин «Ткани» и купила два совершенно одинаковых куска материи – синей и красной. И села шить мне костюм. Из красной материи вышла одна штанина, один рукав, полкуртки, шутовской колпак и две варежки. И еще осталось. Синей хватило на одну штанину, и все. Повторяю: было два одинаковых куска материи. Как у нее это получилось – загадка.
<…> Бабушка Полина Савельевна стала прямо-таки королевой салатов и подливок. Она умела все. Она готовила фаршированную щуку, предварительно сняв «чулок» с рыбы каким-то немыслимым способом, вкус от которой сохранялся во рту дня три. От ее кисло-сладкого мяса мы с отцом исходили слюной еще по дороге к ней в метро. Она жарила пирожки на плите и в духовке, и они оставались свежими неделями. Никогда, ни до ни после, я не ел такого форшмака, как у нее. Он был обязательно с антоновкой и еще с чем-то, чего я не знал тогда, не знаю и сейчас».

Меня не разыгрывал только ленивый

«У нас в компании принято разыгрывать всех и вся по поводу и безо всякого повода. <…> Две вещи были табу: нельзя было обижаться и нельзя было оскорблять. Все остальное – без ограничений. Меня не разыгрывал только ленивый. Я всему верю как дурак. Однажды наш приятель Лешка Родионов позвал меня на свадьбу в Тбилиси. Почему в Тбилиси? А потому, что он якобы женился на грузинке и сначала отмечать будут у нее дома, потом уже у него в Москве. Все уже там, только меня и ждут, чтобы начать.
Ну ладно. Купил билет, подарок, цветы и полетел. Я только в самолете сообразил: какая свадьба – он полгода как женился! Ну, думаю, чего не бывает. Прилетел в Тбилиси. Меня встречают какие-то люди, вливают в меня стакан чачи, суют в руки билет до Еревана, говорят: «Молодые уехали к старикам!» Дескать, у невесты папа грузин, а мама наполовину армянка, наполовину еврейка по отцу. Поэтому вам надо в Ереван. Все там уже. Вливают в меня еще стакан чачи, суют в руки пакет с мацой для дедушки и сажают в самолет на Ереван. Прилетаю. Меня опять встречают, опять вливают стакан чачи и говорят: все улетели спецрейсом в Москву, дедушке сам Брежнев будет вручать звание народного художника Биробиджана. Какого художника?! Какому дедушке?! Почему Биробиджана?! Короче, к вечеру прилетаю в Москву злой как черт. С литром чачи внутри и с пакетом мацы для дедушки снаружи. Во Внуково эти дураки, человек пятнадцать, уже ждут. Накрыли стол в ресторане. Говорят, мы тут все специально собрались, чтобы ты рассказал, где был, что видел! Я их чуть не поубивал!»

Я молчал три дня, а потом позвонил на аэродром

«Мы приехали на площадку и наконец остановились. Мой друг Юрка Николаев, ведущий «Утренней почты», сказал: «Я на минутку!» И куда-то ушел. Я вылез из машины. Зрелище было – дай боже. Справа и слева в два ряда стояли самолеты. <…> Явился Юрка в летной куртке.

«Слушай, – сказал он. – Хочешь в самолете посидеть? У меня вроде как зачет. Это ненадолго». <…> Повернулся и зашагал по бетону. Я рефлекторно двинулся за ним.

Подошли к одному из трех самолетиков, который на фоне огромных Илов казался килькой рядом с китами. Из него вылез человек в летном комбинезоне, спрыгнул на землю, о чем-то поговорил с Юркой, поглядел на меня и кивнул головой. Я тоже кивнул на всякий случай. Юрка сказал: «Знакомься, это мой инструктор» – и вроде как забыл про меня. <…> Меня пристегнули, напялили на голову наушники, спросили, не беспокоит ли. Я отрицательно покачал головой, думая о своем. Юрка, обернувшись, показал мне на кнопочку в переборке, дескать, захочешь поговорить с нами – нажми, и отвернулся. <…>

Юрка с инструктором сидели впереди и, видимо, молились. Во всяком случае, Юрка держал в руках пластиковую карточку, медленно читал по ней абзац за абзацем и после каждого что-то там трогал руками на панели, а этот, рядом, ему поддакивал. Потом они надели наушники. Юрка щелкнул тумблером: одним… другим. В ушах у меня зашипело.

– Ты меня слышишь или нет, я тебя спрашиваю?

Я кивнул.

– Кнопку нажми!

Я нажал.

– Говори!

– Что говорить?

– Что-нибудь!

– Пошли отсюда, хватит дурака валять.

Он пожал плечами и отвернулся.

И я услышал в наушниках: «…Двери, люки?. Закрыты, законтрены… Пожарный кран?. Открыт… Кран воздушной сети?. Открыт… Маяк?. Да?. УКВ?.» И дальше, и еще что-то в том же духе. <…>
Тут мягко качнуло, и мы тронулись с места. Здрасьте! Вот этого я уже не ожидал. Это они лихо устроили. Ну ладно аэродром, ладно летчик этот подсадной, но чтоб самолет завести, да еще на нем ездить! Класс! Молодцы, надо отдать им должное. <…>

Мама дорогая! Что – взлетаю, как это?! Эй, дайте выйти! Но мы уже бежали по полосе. Все быстрее и быстрее… Потом мягко, без толчка оторвались от земли и стали набирать высоту. Юрка что-то еще говорил, кто-то ему что-то отвечал, я впал в анабиоз. <…>

Мы прошли три круга, мы взлетали и садились, садились и взлетали без паузы, а я все еще не мог понять, как это может быть.

Минут через двадцать мы сели окончательно, зарулили на стоянку, выключились, и стало тихо. Меня о чем-то спрашивали, отстегивали, вынимали из кабины, аккуратно опускали на землю – я был в полной прострации. В этой же прострации добрел до машины и сел. Пришел Юрка, завел двигатель, и я очнулся.

– Это… – сказал я. – Как это?

– Что «как это»?

– Ну, это все, как это?

– Очень просто. Хочешь попробовать?

– Что?

– Сам хочешь попробовать?

– А можно?

– А черт его знает, наверно, можно. <…>

Меня затолкали в кабину, правда, теперь уже на переднее правое сиденье, пристегнули ремнями, надели наушники. Я следил за всем происходящим вроде как со стороны, вроде все это происходило не со мной, а с кем-то, удивительно на меня похожим.

Потом справа уселся инструктор, запер двери и… Дальше я помню смутно, как завелись, как рулили, как выкатились на полосу. Очнулся уже в воздухе.

«Вот, – сказал инструктор, – смотрите, это просто. Возьмите штурвал. Так. От себя – вниз, на себя – вверх. Налево – налево. Направо – направо. Ваше дело лететь по прямой. Вот прибор для контроля. Видите, вот круглый перед вами, где маленький самолетик. Вот это линия горизонта. Надо держать самолетик так, чтобы он всегда был на этой линии. Готовы? Давайте!» <…>
В ту же секунду сердце мое екнуло и подпрыгнуло вверх, вместе со всем остальным ливером. Я, видимо, нечаянно толкнул штурвал, и самолет нырнул вниз.

«Легче, легче!» – сказал инструктор и, выправляя машину, потянул штурвал на себя. Это что же? Это как же? То есть… А где же автопилот?. Так, а ну я сам… Я чуть-чуть нажал на штурвал… Нос самолета опустился… Я потянул на себя… Пошли вверх… Я чуть покачал штурвалом влево, вправо… Самолет в точности дублировал мои движения… Мама дорогая, он слушается! Он меня слушается!!! Я летел, я летел сам! <…> Я бы летал так вечно. Но надо было садиться, и инструктор со словами «Все, теперь я!» попытался взять управление. Но я не желал отпускать штурвал нипочем! Мне казалось, что если я сейчас его отпущу, то уже никогда не вернусь обратно.

Через две минуты ему удалось оторвать мои пальцы от штурвала, еще через три мы приземлились. Я буквально стек из кабины на землю. Я улыбался идиотской улыбкой во весь рот и не мог сдержать себя никак! Я пребывал в некоем третьем измерении, куда смертные никогда не попадут. <…> Через полгода я первый раз вылетел самостоятельно. Это было в Троицу».

Моя голова с хрустом провалилась в желудок

«Если смешать вместе пятидесятиградусную жару на улице и в ваших штанах, расплавленное солнце на затылке, мелкую пыль во рту и в носу, раскаленный песок под ногами и колышущееся марево перед глазами, вы получите Египет в середине августа. <…> И тут на меня упала тень. Сначала я решил, что у меня потемнело в глазах и это обморок. Но тень была настоящая. Я ее даже хорошо видел на песке. Она была большая и какая-то неровная, как здоровенное кривое пятно. И от нее пахло. Вероятно, подумал я, – это облако. Такое наползло вонючее египетское облако. Я поднял голову, чтобы посмотреть на это облако, и остолбенел. Это было не облако, это был верблюд. <…>

Погонщик подвел меня к лежащему верблюду, поднял меня на руки и посадил в седло. Я никак этого от него не ожидал. Я вешу восемьдесят пять, а он – ну максимум пятьдесят, но он меня поднял. <…> В ту же минуту в Египте случилось землетрясение, силой как минимум восемь балов по шкале Рихтера. Сначала меня бросило назад, и я влип в спинку кресла. Затем с еще большей силой вперед, и если бы я не вцепился в подлокотники, меня бы выбросило к чертовой матери. Затем меня вдавило в сиденье и так шарахнуло вверх-вниз, что хрустнул позвоночник. Когда пыль рассеялась, я понял, что это было. Это встал верблюд. <…>

Прошло минуты две, потом еще пять… Потом десять. Я все еще сидел на верблюде, боясь пошевелиться. <…> Явился погонщик. Он улыбался и ел мороженое. У меня потемнело в глазах. Погонщик задрал голову и спросил по-русски:

– Будете слезать или еще посидите?

– Будем слезать, – меня от жары даже не удивило, что он говорит на русском языке. Я решил, что мне показалось.

– Тогда с вас еще пятьдесят фунтов.

– Я же дал десять. Вы же сами сказали десять!

– Десять, чтобы влезть, и еще пятьдесят, чтобы слезть обратно.

– Вот хрен тебе!

– Тогда будем сидеть.

Он сел на песок, достал пластиковую бутылку и стал пить из горлышка, проливая воду на бороду и грудь. Я готов был разорвать его на части. Я понимал, что меня надули, как мальчишку, а чтобы ответить, надо было спуститься вниз. Спрыгнуть я не мог – я бы переломал себе ноги. <…> На всякие там «Тпру!», «Лежать!», «Сидеть!», «К ноге, падаль!», «Убью, сука старая!» верблюд не реагировал совершенно. Он не понимал ни русского, ни английского. Мат он не понимал тоже. <…>

Я бросил вниз пятьдесят фунтов, погонщик щелкнул пальцами, и землетрясение повторилось в обратном порядке. Верблюд пал на колени, и меня бросило вперед. Потом он рухнул задом, и моя голова с хрустом провалилась в желудок. Наконец он улегся, и я мешком свалился вниз. Следы погонщика терялись за горизонтом. Я плюнул, проклял его, верблюда и пошел смотреть на пирамиду».

Марина РОМАНОВА, ООО «Теленеделя», Москва (специально для «ЗН»), фото Бориса КремерА, Алексея КолотвинА