Самую мерзкую строку в мировой литературе написал Владимир Маяковский: «Я люблю смотреть, как умирают дети». При всей моей любви к поэзии Владимира Владимировича вынужден отметить, что эта цитата об избытке ума не свидетельствует, даже если делать скидку на его юный возраст и декадентский эпатаж.
Вспомнил я эту футуристически подлую фразу потому, что встретился недавно с одним очень известным в Минске судьей, который рассказал мне историю из своей жизни. Он признавался, что и его личная роль в произошедшем довольно неприглядна, потому что он сознательно послал подсудимого на смерть, которая не предусмотрена никакими законами. Но поступил так, как поступил. И вот уже несколько лет после случившегося он задается вопросом: вправе ли был выносить решение в ситуации, когда нормы закона и нравственности вступили в противоречие друг с другом?..
Одинокая девочка
Жизнь у Людмилы Ким не сложилась. Мало того что, когда девочке было всего четырнадцать лет, и отец и мать погибли в автокатастрофе и она осталась круглой сиротой, в довершение всего в ее родном Душанбе начались межнациональные столкновения, во время которых озверелые толпы резали без разбору всех, кто имел несчастье принадлежать не к титульной таджикской народности.
Это было в начале девяностых, когда рушившийся Советский Союз, падая, давил своим исполинским весом души, жизни и судьбы. Поскольку Людмила имела несчастье родиться кореянкой, рассчитывать на чужое милосердие ей в той бойне было нечего.
Какой бог, христианский или мусульманский, подсказал ей в тот момент спасительное решение, она сама не может сказать. Но какой-то неведомый промысел привел ее в одном легком платье с паспортом и жалкими остатками рублей в душанбинский аэропорт, который к тому времени плотными рядами окружили боевики. Аэропорт не работал уже давно, но тот же самый божий промысел внезапно привел на помощь одинокий лайнер из Минска.
Помешавшиеся от кипевшего вокруг ужаса душанбинцы ринулись на штурм самолета, давя все живое, что попадалось им под ноги, мужчины отталкивали женщин и детей. Где уж им было думать об одинокой беззащитной девчонке. Но здесь судьба улыбнулась Людмиле во второй раз. Командир корабля увидел из иллюминатора несчастного окровавленного ребенка и, прорвавшись сквозь толпу, за руку приволок Люду в салон.
На вопли: «Куда без билета прешь?!» – он жестко бросал любопытным: «Здесь я сам себе билет».
Так Люда оказалась в Минске. Летчик и его жена удочерили Люду. В Беларуси она закончила школу и поступила в институт. Но рок снова ударил ее. Не успела девчонка справить восемнадцатилетие, как еще одна автокатастрофа снова сломала ей жизнь. Во второй раз она потеряла родителей, а сама полгода пролежала в больнице.
По крохам возвращались к ней жизнь и здоровье, но, когда, казалось бы, и эта страшная беда осталась позади, вдруг выяснилось, что ее поймали прожорливые челюсти болезни. Врачи вынесли вердикт: Люда никогда не сможет стать матерью…
Попытка счастья
Женщина, которая не реализовалась в материнстве, – самое несчастное существо на свете, поэтому, уважаемый читатель, ты можешь представить, каково Людмиле Валериевне Ким было осознавать, что в восемнадцать жизнь для нее закончилась в третий раз.
Может быть, именно поэтому она так и не вышла замуж, хотя, что греха таить, мужики увивались вокруг нее тунцовыми косяками.
Люда была редкостная красавица. Чуть раскосые теплые ореховые глаза, кружево пушкинских тропических волос и точеная фигурка кубачинской вазы.
Так в неизбывном одиночестве прошло пятнадцать лет… Но внезапно где-то на небесах вновь перевернулись песочные часы: в Минске открылся центр экстракорпорального оплодотворения, и отчаявшаяся, ни во что не верящая Людмила решила обратиться к врачам.
Помните знаменитую в семидесятые годы песню про мать, которая дождалась детей с войны? «Повезло ей, повезло ей, повезло. Оба сына воротилися в село!» Слабо веря в то, что Люда забеременеет, акушеры все-таки решились на попытку.
Я не медик и тонкостей этой технологии не знаю. Могу только сказать, что для пущей надежности в матку подсаживают несколько эмбрионов в надежде, что приживется хоть один. И когда врачи увидели, что прижились все, их изумлению не было предела.
Однако рисковать здоровьем Людмилы никто не собирался. Травмы, полученные в катастрофе, позволяли оставить только один зародыш, поэтому излишние плоды безжалостно абортировали.
Сын и его убийца
…И родился в положенный срок мальчик. Поздний. Последыш. Такой долгожданный, а потому особенно любимый. Сына Людмила назвала Филиппом в честь приемного отца, который когда-то спас ей жизнь в полыхающем Душанбе. Казалось, все беды остались позади. Если бы… Как оказалось, все еще только начиналось…
Люда жила в старенькой сталинке в самом центре Минска. Дворы при сталинках тенистые, заросшие купами сирени, обжитые, уютные, но лично я давно заметил странную особенность этих старых дворов: по какой-то причине в них гораздо чаще встречаются те, кого принято называть асоциальными элементами. Такой асоциальный элемент однажды в третий раз переломал Людину жизнь. Пятилетний Филипп играл в песочнице. Мать все время посматривала за ним из окна кухни, не отвлекаясь дольше чем на минуту. И в одну из таких проклятых минут Филипп исчез.
Кинувшись во двор, Люда не поверила своим глазам. Скорчившееся тельце сына лежало в закутке под водосточной трубой. Горло было перерезано бутылочной «розочкой». Сына изнасиловали.
Не буду описывать состояние Людмилы. Нет у меня для этого ни сил, ни таланта. Скажу только, что поиски убийцы были недолгими. По каким-то только им известным приметам милиционеры за несколько часов вычислили этого похотливого спившегося чикатило.
Я не буду называть в этом очерке его имя: ни настоящее, ни вымышленное. Не буду потому, что не хочу, чтобы его постигла судьба Герострата, который ради памяти о себе сжег храм Артемиды Эфесской: сограждане приговорили того к забвению и именно поэтому мы до сих пор помним о Герострате.
Эпилог
– Я всю свою жизнь принципиально не приговаривал преступников к смертной казни, – говорит судья. – Это противоречит моим убеждениям. И вместе с тем я понимал, что такая дрянь как подсудимый существовать не имеет права. И я пошел на сознательное нарушение закона: я дал мерзавцу лишь пять лет тюрьмы. Я пошел на то, что прокуратура принесет протест на слишком мягкий приговор, что Верховный Суд отменит мой приговор и пошлет дело на новое рассмотрение. Но поступил я так, твердо зная, что до пересмотра дела эта сволочь не доживет. В тюрьме таких убивают сразу же.
Я оказался прав: через три дня в камере его нашли мертвым. В документах причиной смерти была указана «глубокая колото-режущая рана острым предметом (предположительно, ножом) толстого кишечника». Убийцу негодяя, насколько мне известно, не особенно и искали. Так мое сознательное «милосердие» стало справедливостью.
Глеб ГОНЧАРОВ, юрист, «ЗН»
P.S. А вы любите смотреть, как умирают дети?..